Шишканов Алексей Михайлович

Author: Olga Published: 2014-12-20 20:58:24

[ ]Так я прошел бои в Белоруссии и на Смоленщине. Задача у нас ставилась простая: как только передовые части уходили, мы, пограничники, приходили немедленно приходили на смену, на передовую линию, и там и оставались. А ведь из лесов много выходило немцев, которые в эти леса убегали и прятались, лишь бы только не попадаться своим. В результате, когда они выходили, то знали, что тут стоим мы, и они по нам и стреляли. Нам тут хуже намного было воевать, чем на передовой. Там-то ты хоть видишь врага!!! А тут они выходят, вооруженные до зубов, и видят нас. Так они нас как мух убивали.

[ ]Родился 24 мая 1924 года в деревне Карьга Краснослободского района Мордовской АССР. В 1931 году переехал жить в Москву. С 1938 года, оставив учебу в школе после 8-го класса, работал на 22-м авиационном заводе имени Горбунова в Филях,был учеником мастера, потом — слесарем (в цехе сборки штурвалов). В октябре 1941 года был призван в армию. Служил в запасном полку, через три месяца направлен в состав 13-го пограничного полка войск НКВД СССР. В его составе участвовал в Ржевской операции и в боях под Смоленском, затем — в боевых действиях на 3-м Белорусском фронте (освобождение Белоруссии, Литвы, Восточно-Прусская операция), в декабре 1945 года — в высадке десанта на Курильские острова. Находился в снайперской группе. В 1950 году демобилизовался в звании старшины. Награжден орденами Славы 3-й степени, Отечественной войны 2-й степени, Красной Звезды, медалями «За взятие Кенигсберга», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.»

ДОВОЕННАЯ ЖИЗНЬ

Я родился 24-го мая 1924-го года в Мордовии — в деревне Карьга, расположенной в Краснослободском районе. Отец мой, Шишканов Михаил Петрович, 1904 года рождения. У него, насколько я знаю, имелось четыре брата — Григорий Петрович (1910 года рождения) и Василий Петрович, оба, конечно же, - Шишкановы. Дядя Гриша, разумеется, уже умер к сегодняшнему времени (иначе ему бы перевалило сейчас за 100 лет). Когда мы в Москве жили, а я тогда еще совсем маленьким сопляком считался, он к нам приезжал. Он — кадровый военный, участвовал в боях на Хасане и за это дело, кажется, орден Ленина получил. На Дальнем Востоке, в городе Владивостоке, он женился и к нам приезжал. Но больше я с ним не виделся. Он, по-моему, до майора потом дослужился в армии, участвовал, как и я, в Великой Отечественной войне. Он, помню, такой здоровый ходил, высокий, а я — какой-то весь щупленький.

В армии мой отец служил кавалеристом. Он был в Конной армии и потом, как помню, все рассказывал, как то там, то сям служил, рубил слева и справа на коне. Участвовал он когда-то что-то вроде в борьбе с басмачами, а в последнее время служил в Мордовии. В 1927-м году он демобилизовался, когда мне исполнилось всего только три года. Потом он развелся с первой женой, моей матерью, и женился на другой женщине, с которой уехал в Москву. Там он окончил Промышленную академию (из нее вышли многие знаменитые люди, даже жена Сталина Надежда Аллилуйева), потом стал партийным работником. Вообще папа коммунист ярый очень был. Позже он стал работать на 22-м заводе имени Горбунова в Москве — секретарем парторганизации в цехе лонжероновой сборки.

Между прочим, до войны отец сидел по известной политической статье 58-б. Мы тогда уже жили в Москве с ним. Но мачеха моя, сильная женщина, простояла два с половиной года в очереди к всесоюзному старосте Михаилу Ивановичу Калинину. Я тогда еще не работал: совсем пацаном, считай, рос. И она, в общем, до конца достояла и поехала в тюрьму. Его после этого освободили. А посадили его вот за что. Так как он был членом профсоюзного ЦК, его отправили в Свердловск в командировку. И он там посмотрел на такое дело: что трамваи вплотную к столбам подходят. А люди же на подножках висели! И вот он на большом партийном собрании прямо и сказал с трибуны, что столбы людей с трамваев сшибают. А вечером за отцом уже приехали. Пришли. Разговор, как известно, короткий: «Шишканов здесь живет?» «Здесь». «Собирайся». Так его забрали и без суда и следствия посадили. И он сидел в тюрьме. Помню, прихожу домой, а мачеха мне и говорит: «Отца твоего забрали!» Когда он вернулся, то рассказывал обо всем. Как-то он мне говорит: «Пошли со мной в баню». Ну и я с ним пошел. Тогда никаких ни душей, ничего этого не было. Я смотрю: у него там - глубокие следы. А Валька, мой брат, шустрый был. Спрашивает: «Папа, что это такое?» А я вижу, что это синяки. Потом, когда гости приехали, он рассказал им, мужикам этим (мы-то пацаны совсем): как там это произошло, как от него допытывались. А был у него один друг, который на 95-м, кстати, тоже авиационном заводе (они компаньонами считались с 22-м) работали. Ну тот по профсоюзной линии что-то делал. Ну и так далее. В общем, короче говоря, он рассказал этому своему приятелю, как там с людьми обращались, как их водили. Раньше не то что сейчас кормили заключенных — пошли все жрать, и все. Отец рассказывал про это: два-три человека пустили поесть, потом — еще и еще. Водили, в общем, по четыре человека охранники. Вот такая обстановка была в тюрьме в то время. А сидели они в Подмосковье. Там располагалась какая-то тюрьма для политических заключенных. Ну а потом, перед войной, выпустили его благодаря мачехе. Правда, для того, чтобы он оказался на свободе, она долго собирала документы. Потом он вышел и снова стал на 22-м авиазаводе работать. Но никакую реабилитацию не проходил. Раньше я и такого слова, как реабилитация, не слышал. Правда, мне это тогда, как говорят, шло-ехало.

Пострадал до войны в связи с этими моими репрессиями не только отец. С ним-то все хорошо обошлось — его вернули. А вот отца моего друга Бульдога (таким было его прозвище во дворе), звали которого Олег (фамилии его я не помню), забрали, да так — и с концами. Но его, понимаешь ли, в чем дело, практически ни за что арестовали. У него стоял дома телефон. И он провод этого телефона под пол убрал. Сам он был полковником, где-то служил в штабе, являлся нашим соседом. И кто-то доложил на него, что он держит связь с интервенцией. Ну и приехали специальные люди, разбомбили все у него, а ему самому руки, понимаешь, скрутили и увезли его. И ничего там на месте не оказалось! Просто с полу скрутили кабель телефонный. И вскрыли, что нет там никаких соединений. Но он так и не приехал. И сын Олег с фронта потом не вернулся.

По отцу у меня было два брата и сестра: Валька, Мишка и Ленка (она, правда, уже во время войны родилась).

Первое время после развода родителей я жил с матерью в деревне Карьга, где она вышла на шестерых неродных детей, то есть, вышла замуж за мужика, у которого уже шесть ребятишек имелось. Вообще-то говоря, из Карьги родом моя мать, а отец — из Шишкановки, где Шишкановых было полно, - там, помню, кулачные бои проходили. Девичья фамилия моей матери - Фенайкина. Ее отец, мой дед, - цыган по национальности. И мать-то, получается, выходит, тоже цыганкой являлась. После второго замужества она стала Немоляевой. Насколько я знаю, у матери существовало два брата. Одного ее брата впоследствии посадили за антисоветскую пропаганду. Он так в тюрьме и умер. Она сама мне потом рассказывала. А был у нее еще один брат — дядя Ваня, работавший высоковольтником. Тот в Свердловске жил и работал. Так он по глупости погиб: полез на высоковольтную линию устанавливать на «стаканы» защитные системы, когда в это самое время кто-то на подстанции рубильник включил. Контакт сгорел. Я когда в Омск после войны ездил, она мне про все это рассказывала. По матери у меня было две сестры, две девки, но про их продолжение рода я сейчас ничего не знаю.

Первое время после развода родителей я жил с матерью. Она сказала мне: «Лешка, пойдем со мной!» И я так жил, наверное, с ней года три. А потом произошло следующее. Захожу я в хлев и вижу, значит, такую картину. Отчим лупит в хлеву мать мою. А там оглобля стояла, кусок деревяшки — из дерева березового. Я, семилетний пацан, беру эту оглоблю и кидаю в него. Она попадает ему по голове. Он сваливается, потом очухивается. И я ночью в двенадцать часов бегу к дедушке за 12 километров, чтоб отчим меня не ударил и не бил. Прошел, помню, даже через кладбище. Было страшно очень!!! И прибегаю к деду ночью в два часа. Это в семь лет-то! Прибегаю, значит, и говорю: деда, вот такое-то и такое-то дело. Он говорит: «Иди ложись спать!»


Дед, вообще-то говоря, был старый коммунист и в Гражданскую войну что-то возглавлял там. По профессии он - печник: ходил по домам и печки делал. Он так и умер после печки: сделал свое дело — и отошел в иной мир. А бабушка, жена этого моего дедушки, считалась хорошей знахаркой в наших местах. Что ты! Она славилась по этой части на всю деревню. У меня как-то, помню, чирий вскочил. Она дала пшена, приказала бросить через плечо. И все прошло. Это у меня получилось, когда я простудился. И три-четыре головы выскочило. Так бабушка все заговорила у меня. И больше никаких чирьев у меня не было после этого.

А когда я прибежал тогда ночью к деду и выспался, он меня на утро спрашивает (спать я полез к нему на печку в полубок): «Лешь, что случилось?» Я говорю: «Вот так и так, деда». «Ну, больше туда не ходи», - говорит он мне. И вот после этого он сказал: «Я тебя отвезу в Москву!» И он, пока я какое-то время с ним пожил, отвез меня в Москву. И вот с тех пор я с семи лет там находился с отцом. А дальше что было у меня?

В детстве я очень хулиганистым парнем рос. Меня все куда-то тянуло. Помню, когда открыли впервые в Москве метро, мы, пацаны, все кинулись туда: начали, короче говоря, там кататься. Проверяли все не контролеры, а милиционеры. Ну мы ныряли туда: взрослые идут, а мы тут же рядом где-то спрячемся. Интересно так жизнь наша шла. Кроме того, катались на трамваях, садились на эту, значит, «колбасу». Тогда с этим как-то посвободнее было. Помню, было у меня в детстве такое занятие — я набирал во дворе кошек в мешок и ими бабушек и теток пугал. Мы тогда на четырехэтажном доме жили. Трубы в нем - такие большие. Бывает, соберемся с пацанами, говорим: «Ну что, ребят? Попугаем баб, старушек?» Тогда мы, значит, набираем в мешок этих кошек и идем на крышу. Берем одну кошку и бросаем через трубу. Она вылетает оттуда с таким диким воем. Какая-то бабка идет и причитает: «Ай-ай, бешеные кошки». Потом идет дальше, все оглядывается. Только другая бабка появится — мы вжжж, и эту кошку бросаем. Вылетает она, значит, оттуда. Потом взрослые разузнали про это дело. А мы на чердаке, ребята, все играли. И один мужик нам запретил это делать.

А однажды от отца мне очень сильно попало за мой хулиганский проступок: за то, что я получил в дневнике двойку и запись, что поджег в классе кабель. Но понимаешь, в чем тут дело? У нас в классе специально были сделаны деревянные розеточки, в которые подключались кинокамеры. Я стал бегать по партам, замкнул в розеточке случайно эти голые провода, они не разомкнулись: спаялись, короче говоря. От этого в результате стали гореть провода. Искры летят, туда-сюда. Они же под напряжением были! Ну и я закрываюсь. Потом прибежали люди, оборвали провода, школу спасли. «А кто это сделал?» - спрашивает учительница. Девки тут как тут: «Шишканов! Лешка! Он лазил, бегал по партам» Ну я и на самом деле все это сделал. После этого в моем дневнике появилась запись: «Спалил класс, сорвал урок...» Старшей учительницей у нас была Евдокия Сергеевна. Она очень любила меня за мои хулиганские действия. А хулиган я считался, конечно, страшный! Ну и я пришел домой, портфель бросил и все такое. А девчонки, оказывается, следом за мной шли. Ну и когда они повстречали мою мачеху, то ей сказали: «Евдокия Сергеевна написала ему в дневник, что школу поджег и так далее». На следующий день отца вызвали в школу. Ну а я гулял как раз в это время во дворе. Как увидел отца возвращающимся со школы- так сразу бежать со двора-то. Думаю: «Ну ладно». Стал меня домой звать брат Валька. «Или, - говорит, -Лешка, тебя отец зовет». Говорю: «Да я не пойду!» «Пойдешь! - отвечает. - Он сказал, чтоб ты немедленно явился». Ну а я-то вырвал лист записи в дневнике, где плохо про меня написала учительница. Но девки-то сказали ему через мачеху: ему Евдокия Сергеевна, мол, такое-то и такое-то записала. Он у меня вытащил из портфеля дневник. Смотрит: а листа-то нет, он вырван. Это его еще больше разозлило. Вот, гад, - он сказал. А у меня был друг Олег, звали его все Бульдог. Вот мы с ним гуляли. Потом он на фронте погиб. А его отца посадили и так он не вернулся из мест не столь отдаленных. Но притащили меня тогда домой не сразу.

Значит, я после этого убежал в парк в Фили к такому Бабаю — деду-татарину, которой детишек на ослике катал. Вот я, значит, пришел к нему тогда. Говорю: «Деда, я тебе буду помогать, ты только меня никуда не отправляй отсюда». «Да ладно!» И так я там просидел три дня. А меня ищут уже три дня! Потом приехала милиция и меня забрала. Отец уже дома был. Захожу. Отец и говорит: «А ну давай иди садись. Где твой дневник?» Я говорю: «В сумке!» «А ну-ка давай его сюда». Разворачивает дневник, потом строго так спрашивает: «А где листок? Тут же Евдокия Сергеевна тебе писала...» «Не знаю!» «Врешь! - говорит. - Сукин сын, признавайся, куда дел?» Говорю: «Я его сжег, папа, там плохо про меня было написано, что я школу чуть ли не спалил». И на краю дивана сидел, а отец в центре. Я же — у изголовья. «Ах, гад, - воскликнул отец, - ты не знаешь!!!» И как начал этим дневником всего меня «целовать», и в результате весь дневник растрепал о мою башку. Я присел еще, помню. Тогда он пендаля вдобавок мне отвесил. Рядом как раз мачехина швейная машинка, ножная, стояла. Я под эту машину влетел, а вылезти уж никак не мог. Спрятался, короче говоря,там. Он по машинке не бьет: иначе ноги себе собьет. И я так сидел под этой машинкой. А Валька, стервец, видит, что такое дело, взял да и убежал на кухню и как начал подначивать. Но потом я из под машины все-таки выбрался. На следующий день папа пошел в школу вместе со мной. «Евдокия Сергеевна! - сказал он моей старшей учительнице. - Вот этого подлеца никуда не выпускай. Пусть учит уроки в присутствии вас». Она ему и говорит: «Михаил Петрович, а у меня времени свободного тоже нету, чтоб вашего сына воспитывать. Уж вы, пожалуйста, беритесь сами за него. А у меня их таких вон сколько!» А тогда в школьных классах по 30-40 человек училось.

Ну и в результате получилось, что во время учебы в восьмом классе, когда мне 14 лет всего было, я школу бросил и пошел работать. Учился я, кстати, в школе № 72. Устроился я на 22-й авиационный завод имени Горбунова, который находился все в тех же Филях. Отец там работал секретарем парторганизации лонжеронового цеха. И устроил меня он туда. Сказал: «Или работай! Не х...й учиться, иначе в бандиты попадешь». Ну и стал я работать. Я был сначала учеником, потом — слесарем-сборщиком по установке авиамоторов. Это был цех № 1 по сборке штурвалов. Там «Илы» уже выпускали. Был у нас мастером такой дядя Сережа Кнопов, который имел к тому времени уже орден Ленина (высшая награда СССР). Вот такой дядька был! Он, кстати, первым этот орден на заводе получил. Так я на этом заводе работал до начала войны сначала учеником его, а потом, когда из учеников вышел, пошел в 7-й цех к Васильеву работать. Это он, Кнопов-то, добился, чтобы меня взяли в сборочный цех по установке моторов. Ну я сам-то шустрый был тогда! Наш завод — это, можно сказать, великое детище России. На нем выпускали 12-моторный знаменитый самолет «Максим Горький». Он считался, вообще-то говоря, предприятием мирового значения.

Вообще, если говорить в общем и целом о моей жизни, как до войны, так во время войны и после войны, самым страшным были для меня жизнь с мачехой и война. У мачехи были два сына. Так ты представь только себе! Я прихожу с работы, а она мне говорит: «Ты эту котлету не ешь, она — Вальке». И поэтому я иду на «Фабрику Кухню», квадратный батон маслом намазываю себе, ем и пью чай. Потом иду с ребятами гулять. Но ни бандитом, ни хулиганом я не стал. Единственное, в чем я грешен, так это то, что курил и что воровал у мачехи сигареты. Она курила много. Отец ей говорил: «Ляля, я лучше поцелую пепельницу, чем тебя». А я отцу, бывает, в другой раз скажу: «Бать, а все-таки ты подлец. Целуешь пепельницу. А мать моя, которую ты бросил?»


НАЧАЛО ВОЙНЫ

Конечно, нападение Германии на СССР в 1941-м году не стало для нас полным потрясением: ее предчувствовали. Но все дело в том, что в то время категорически запрещалось что-либо про политику говорить. Про войну никто вообще ни одним словом никто не обмалвливался. В тесном кругу, между собой, конечно, говорили люди, что нагнетается обстановка, что там — пятое-десятое. Среди тех, кто работал, особенных никаких таких разговоров, правда, не велось. Может, среди тех, кто учился в институтах, это в разговорах шло. Те-то парни, которые были грамотными, естественно, знали и чувствовали, что че-то такое назревает. Так что война не стала для нас чем-то внезапным.

Ну а потом, собственно говоря, 22-го июня 1941-го года началась и сама война. Узнал я об этом так. Мы работали всю ночь. Вышли с пацанами грязные и испачканные, - умываться-то некогда было. Это дело случилось утром. Идем с проходной и поражаемся: что же это такое? А рядом уже установлены большие-большие динамики. В то время для того, чтобы передавать какие-то важные правительственные сообщения, включать радио, устанавливались здоровенные и огромные динамики, значит. И народ там, смотрим, шепчется: «Тихо, сейчас Молотов будет говорить. Будет экстренное сообщение». Я и говорю своему приятелю: «Серег, давай подождем. Посмотрим: чего это там?» «Нет, - говорит, - я этого делать не стану. Еще будут опять там какую-то ерунду говорить». Я говорю: «Давай послушаем». Потом мужик какой-то один подходит к нам и говорит: «Войну нам немцы объявили». Ну я Сереге говорю: «Теперь-то послушаем». Выступал по радио как раз Молотов Он говорил, что немцы без всякого объявления войны на нас напали. А потом Левитан речь держал. Мы, наверное, минут сорок стояли и слушали его выступление. И не спавшие и не евшие пришли домой. Помню, через несколько дней как-то я пришел с работы домой, отца на месте не оказалось. Потом пришел отец и сказал, что мачеху отправляет к своему отцу в Мордовию. Говорит: «Собирайся и поедешь к деду в Мордовию! Знаешь что? Сам я уезжаю в Казань». Но сам он в Казань не уехал сразу. Жену отправил поездом в Саранск. Там ее дед встретил и увез к себе в Карьгу.

Сразу после того, как война-то началась, они, все эти начальники с завода-то, собрались и начали справлять свой сабантуй. Ну а я как раз пошел на завод. Прихожу, отец мне там и говорит: «Ну ладно, сынок. Вот тебе ключи от квартиры. Пойди сходи в ЖКО и переоформи, чтоб бронь на нее была. В крайнем случае если вернешься, чтоб у нас жилье было...» Прихожу я в ЖКО (жилищно-коммунальный отдел), как начальник мне там говорит: «А! Шишканов?» «Шишканов», - отвечаю. Тогда у меня еще славился отец. «Батя просил, - сказал я ему, - чтобы забронировали квартиру». «А давай, - говорит, - забронируем». Он написал бумагу, я ее подписал. Он еще сказал тогда: «Вот подпиши здесь: что будет забронирована квартира такая-то и такая-то». Я подписал документ, и все.

Ну а мы чем стали заниматься? После того, как прочитал Левитан свою речь о том, что немец без объявления войны напал на нас, мы прямо так там и сникнулись. Нас в кучу собрал старший мастер дядя Сережа Безруков и разговор завел. «Ну что? - говорит он нам. - Идите отдыхайте, а потом вечером приходите в ночную смену и мы с вами поговорим». Ну и когда в ночную смену пришли, собрали нас всех и говорят: такая и такая ситуация, набор идет. Ну это касалось, можно сказать, всех, кто на заводе работал. Кому-то броню, значит, объявили. Просидели всю ночь мы так. Ничего не делали, только станки погрузили, - завод эвакуировался в Казань.

Я съездил со станками в Казань. Когда приехал, отец мне и говорит перед отправкой своей: «Ты знаешь, что? Поезжай-ка ты к мачехе. Может, там ты продлишь свою непризывную?» Я говорю: «Нет, ни хрена, я пошел в военкомат». Приезжаю в Москву, и тут начальник мне и говорит: «Мы все собрались, пойдем в военкомат». И пошли. А нас, когда мы туда заявились, сразу же и отбраковали, сказали: «Идите, мы еще успеем вас призвать». Ну чего, парням 17 лет было, а кое-кому уже 18-й год шел.

Ну мы и продолжили работать на заводе. Что-то ведь в Москве все равно оставалось. Значит, прихожу я как-то с работы домой, открываю дверь, а там наповал лежат на полу голые мужики и спят. Тут же — четверть вина, значит, у них стоит. Я как глянул и дверью хлопнул. Представляешь? Они должны были эвакуироваться, уже у них вагон там подали, а они ночь провели с бабами. Потом ко мне выбежал отец. Я ему и говорю: «Эх, папа-папа, что вы творите? Люди на войне гибнут...» А сам жену свою он отправил в Мордовию.

Потом проходит недели четыре после начала войны, как мы становимся свидетелем следующей картины. Немец тогда Москву вовсю бомбил. Выходим, значит, мы, пацаны, с проходной с ночной работы: кому 16, кому 17 лет (трудовую книжку тогда выдавали с 16 лет). И вдруг видим: валяются какие-то карточки. Поднимаем: профсоюзная карточка, карточка члена ВКП (б). Думаю: е-мое, что ж это такое? Но я уже, правда, тогда знал, что такое профсоюз и ВКП (б). Тогда я беру карточку, подхожу к дяде Коле Безрукову (он большой, сильный и хороший мужик) и спрашиваю: «Дядя Коля, что это такое?» «А, - говорит он нам в ответ, - паразиты. Бегут из Москвы. А это партийные билеты они побросали, коммунисты, так их. Вы хоть не будьте такими коммунистами!» Вот откуда все наше предательство начиналось!

Ну а потом завод полностью стал эвакуироваться. Мы грузим станки на платформы, лебедками что-то там вращаем, крутим. Тут же кран ходит. Мы что-то закручиваем. И так постепенно завод имени Горбунова эвакуировался. Он, конечно, крупнейшим считался по тем временам предприятием. На нем, если знаешь, знаменитый самолет «Максим Горький» выпускали.

Потом, помню, немцы бомбили Москву, и мы бегали по крышам на заводе и сбрасывали зажигалки. Тушили ее песком. Бывает, пока добежишь, все загорается уже. Там моментально все сгорало. Поэтому быстро сбрасывали, а люди на месте сами, понимаешь, песком засыпали это дело. Не успевали в иной раз. Но больших домов не было в то время в Москве,и бороться с огнем в этом отношении легче становилось. А так там, вообще-то говоря, магний горел, который прямо плавил крышу. И мы лопатой или ногой прямо сбрасывали с крыш все, что горело. Чего там бояться сапогами это сбрасывать? Но обычно ящики с песком, конечно, стояли. По Москве, как помню, летали всякие дирижабли, устанавливали заграждения, везде что-то везли и тащили.

НА ФРОНТЕ

Так в итоге мы прождали до октября месяца 1941-го года. Ну а потом нас старший мастер снова позвал: «Пошли, мол, в военкомат». Приходим в военкомат, нам там и говорят: «А подождите еще немножко». Там ополченцы, значит, идут. А нам время не пришло: кому 17, кому — 18-й год пошел. Ну мы неделю подождали неделю. Приходим. Нам говорят: «Ну идите сюда. Наконец-то дождались!» Начальник, старший мастер добавляет: «Ну вот, мотали-мотали вас». Потом в военкомате нам заявляют: «Завтра приходите с сумками. Сухарей туда-сюда берите». На другой день собрали нас, пацанов. Приходит какой-то небольшого росточка старший лейтенант. Построил нас. И отправили так нас после этого в город Тамбов. В Тамбове мы месяц проучились в запасном стрелковом полку, нас там учили, как стрелять, как с оружием обращаться и прочее. Затем погрузили на платформы и повезли во фронтовую линию.


В общем, короче говоря, на фронт впервые я попал под город Ржев. Помню, станция Алексеевка, где мы выгрузились и первое время начали воевать, переходила из рук в руки. Было страшно! И все-таки потом наши войска немножко продвинулись и станция в итоге оказалась нами занятой. Короче говоря, когда мы пришли, станция эта за нами была — от немцев ее освободили. Почему же такие вещи творились? Все очень просто: через эту станцию настолько большим движение поездов было, что стоял ужас один, - снабжали всем весь, считай, Западный фронт. Когда мы приехали, там уже и окопки были по пояс вырыты. Тогда нас заставили рыть окопы в полный рост. Потом, помню, собрали всех там. Я тогда только-только пришел из землянки. Командир батальона посмотрел на нас, кого-то отобрал и сказал: «Ты, ты и ты, подымайтесь!» В общем, все мы тогда были в сборе. А я чего? 18-й год, считай, пацан совсем. Ну и нас всех, когда собрали, то повели в блиндаж. Приходим, а там, значит, капитан один сидит. Погон тогда ведь не было, - в армии существовали петлицы. Спрашивает: «Умеете с винтовкой обращаться?» Говорим: «Умеем». Парни ж все молодые, горячие. Потом приходит какой-то командир и приносит нам маленький карабин. Тогда, надо сказать, в нашей армии только-только появились карабины. Это проще винтовки было. Ведь если винтовку на плечо подцепишь, так она тебе по пяткам бьет. А карабин удобнее, что ни говори. И — уже с оптическим прицелом. Ну удобно, конечно, все это было, ничего не скажешь. Нас затем сразу же повели на стрельбища. Кто там хорошо отстрелялся, повели в левую сторону. Стреляли по мишени. Я, конечно, говорю это без похвальбы, стрелял отлично. Я такой смелый был, засранец, что мог и стоя, и лежа, и сидя, да как угодно стрелять. И вот нас, человек восемь или десять таких, отобрали в качестве снайперов в разведывательную группу. В общем, наша задача состояла в чем? Мы должны были поддерживать группу разведчиков. Вот этим мы и занимались.

Помню, пошли мы на первое задание. Должны, значит, были поддерживать разведчиков. Они пошли брать «языка». Ну мы места-то тоже знали. А немцы уже пристреляли каждую кочку, паразиты. Короче говоря, бесполезно было от них спрятаться хоть за какую-нибудь кочку. Ну и эти разведчики нам тогда, помню, сказали: «Будете, ребята, поддерживать нас. Если где что зашебуршит, если где выглядывают немцы, вы через оптический прицел по ним бейте». Ну и закончили мы свое задание. Так немцы как начали потом долбать. Выискивали, в общем, они нас. Они и бомбили по нам страшно, и с минометов лупили. Ну и мы все таки как-то уползли от них. Пришли в блиндаж. Но двоих не досчитались — значит, не вернулись они. Но наши когда разведчики по пути шли, то их захватили и волоком тащили. Ну притащили и похоронили, как и положено. Ну а потом разведка еще ходила как-то на задания.

Помню, когда выполняли одно из заданий, от нас к немцам сбежал такой Лейкин, еврей. Это произошло в районе совхоза Неелово Калининской области. И когда он перебежал, его наши разведчики привели как предателя. Потом его прямо перед всем нашим строем расстреляли. Я сам смотрел на это, но участвовать не участвовал, потому что в таких, знаешь ли, делах участвовали уже кадровые пограничники — такие как бы прикомандированные снайпера. Они-то практически и находились при расстреле. Нас, пацанов, молодняк, все как-то не очень на такие задания отправляли. Но все дело, понимаешь, в чем было-то? Мы в то время очень голодными были. Нам сухарь в сутки давали. Такое, одним словом, было наше положение подо Ржевом. Вернее сказать, даже не подо Ржевом, а в селе Алексеевка,- там же проходила наша оборона. Сухарь в сутки, вот такой ломтик хлеба, нам выдавали. Больше ничего-то и не было. И еще приносили баланду, заправленную комбижиром. Вот из-за этой еды Лейкин к немцам, видимо, и подался. А все дело в том, что он еще и до этого своровал очень много паек у нас. Ведь мы когда уходим в оборону, то оставляем вещмешок, а в этом вещмешке — кое-какая еда... Приходим, значит, мы к себе и оттуда втихаря что-нибудь съедаем. А так все время голодные воевали. Хотя бывало и такое,что в термосах приносили какую-нибудь баланду — какую-то сухарную тюрю или что-то в этом роде. Вот мы в иной раз это все дело в котелочке пожуем. Но всегда знали, что как пойдем из обороны, так хоть что-то у нас найдется поесть. Вот такая каша у нас была. И вот этот Лейкин тогда перебежал боевое охранение. Ну а оборона-то сама близко от этого самого боевого охранения находится!!! И вот он, голодный, не выдержал и что-то подался туда. Потом он сам всем заявлял, что немцы его сами схватили. Ну а когда наши выяснили, когда обнаружили наши разведчики, что немцы его в землянку переводят, то немцев, которые его конвоировали, уничтожили, а его самого привели обратно в полк. И прямо перед всем полком расстреляли как предателя. Так что был у нас такой Лейкин.

В 1942 году в боях за деревню Починки Смоленской области я получил контузию. Получилось это так. Мы стояли в обороне. Потом свое время кончили. А в обороне нам ведь сколько положено было находиться? По четыре часа. В общем, посидели мы в окопах и пошли делать смену. Короче говоря, шли мы и возвращались с обороны. Двигались мы втроем, я — посередине. Под самый конец обороны должен был быть промежуток. Там находилось боевое охранение, дальше уже следующий полк стоял. Мы уже практически подходили к этому промежутку, чтобы снова спуститься в траншею. И тут вдруг тресть... - начался немецкий обстрел. С тех пор я больше ничего не помню. Я оказался в госпитале. Тащила меня девчонка одна. Какая-то женщина. Я не помню, как ее звали. Да она и не из нашей части была. А когда мы стояли в обороне перед этим, знаешь, что было еще характерно? Это под Смоленском случилось. Оборона была полная воды уже весной. И вот попали под обстрел. А вышли на нас так. Ведь мы когда приходили в оборону, то звонили: тыр-тыр, и наряд менялся. А тут получилась такая вещь, что наряд должен был смениться, а нас-то все нет. Наряд старший все звонит и говорит: «Нет обороны! Нету!» В результате за нами пошла поисковая группа и на нас же и натолкнулась. После этого сразу в санбат отправили, потом — в полевой госпиталь.

В госпитале я провалялся шесть месяцев. Что я могу рассказать тебе об этом периоде своей жизни? Госпиталь этот был не стационарным, а полевым. Обслуживание, насколько это возможно было в полевых условиях, делалось хорошее, - обслуга нормальная там была. Запомнился мне там один случай. Значит, со мной лежал один раненый офицер. Звание у него было старший лейтенант. Ранение у него оказалось очень тяжелое: у него руки не было, ног не было. И вот, когда воинская часть, где он был, ушла на отдых, пришли проведать его товарищи. Их батальон тогда как раз недалеко от госпиталя располагался. Так вот, пришли его товарищи, а он все плакал, говорил: «Кому я нужен?» Да все такое, пятое-десятое. Я все как-то пытался завязать с ним разговор. Говорю ему: «Да все в порядке будет, ты давай». А тут еще сестренка вокруг него все бегала, уколы, значит, обезболивающие ему все делала. Сделает ему укол — он вроде утихнет. А дело в том еще, что к нам в госпиталь попал один из их части капитан. Когда раненые попадали в госпиталь, был им дан приказ такой: чтоб все наганы и пистолеты сдавали дежурному по госпиталю. А этот, значит, капитан пришел и не сдал его. Вот пришел он с пистолетом. А тот ревет, плачет, кобуру у него расстегнул, достал пистолет и застрелился. И когда ребята в очередной раз пришли его проведать, застали вот такую вот картину. Этот капитан сам не знал, что он не сдал пистолет. Он, видно, забыл. Это потом он уже сказал, когда его за это дело чуть в штрафную не отправили. Да, хотели его за это дело в штрафники отправить. И он даже не слышал, как тот расстегнул кобуру и достал пистолет. Так он нам говорил. А может, специально не стал ничего делать. Я вот лично что-то сомневаюсь в том, что тот достал пистолет, а этот не заметил. Но этот раненый сам себя застрелил. А тот капитан, который был с пистолетом несданным, чуть в штрафники не угодил. Когда-то они вместе в одной части служили. И вот, когда он оказался в таком раненом положении, этот старший лейтенант, его с поля боя привезли в этот медсанбат. А оттуда — в полевой госпиталь. Потом бы его отправили дальше бы на материк, то есть, он полежал бы немного в полевом госпитале, его бы подправили здесь как следует, а дальше бы уже отправили в госпиталь в тыл. Но он покончил с собой.


Но я и сам, когда меня только положили в госпиталь, был в плохом состоянии. Сестры все бегали, делали уколы и перевязывали раненых. А мне повязали глаза. Я ничего не видел ни хрена, совсем ослеп, и все плакал, все ревел: «Ой, я буду слепой, кому я нужен?» А там был один врач, грузин. Я забыл, как его звали. Он мне тогда и говорит: «Детка, не плачь, детка, не плачь. Все, дорогой, будешь видеть. Ну будешь видеть!» И правда получилась его: прошел месяц, другой, я смотрю: уже вижу. Сначала спинку кровати увидел через месяц, потом — все остальное. Он подходит ко мне и говорит. «А я тебе детка што говорил? Сказал: ты будешь видеть, так и увидишь». А потом принес мне и вручил какую-то большую книжку, где ыли нарисованы буквы. «Смотри и наблюдай», - сказал он мне. Я посмотрел и понял: вроде немножко проясняется что-то. А потом совсем стал все видеть. Но мелкие буквы я все равно не видел.

ПОСЛЕ РАНЕНИЯ

Ну а потом, после того, как я из госпиталя выписался и глаза у меня уже видеть стали, что со мной сделалось? Нас построили и сказали: «Вот ты,ты и ты! Выходи!» И приехавший один пограничник с нашей части набирал к себе в подразделение людей. Так я после этого снова продолжил воевать. Мне досталась длинная шинель, которая оказалась наполовину в крови. В общем, чужая шинель. Своя шинель, в которой я до этого воевал, куда-то была заброшена. Помню, я все крестик искал. Он у меня был в штанах зашит. А в госпитале, видать, это все сняли. А зашила в штаны мне этот крестик тетя Маруся — соседка по площадке. У нее из детей никого тогда уже не было, потому что сын на фронте погиб.

Так я прошел бои в Белоруссии и на Смоленщине. Задача у нас ставилась простая: как только передовые части уходили, мы, пограничники, приходили немедленно им на смену, на передовую линию, и там и оставались. А ведь из лесов много выходило немцев, которые в эти леса убегали и прятались, лишь бы только не попадаться своим. В результате, когда они выходили, то знали, что тут стоим мы, и они по нам и стреляли. Нам тут хуже намного было воевать, чем на передовой. Там-то ты хоть видишь врага!!! А тут они выходят, вооруженные до зубов, и видят нас. Так они нас как мух убивали. Что интересно, когда они выходили, то поначалу думали, что это ихние части стоят. А наши эркаковские части-то их угнали. Потом ушли и оставили нас для подкрепления передовых армий. Ну а потом стала складываться такая ситуация, что они выходили из леса и себе дорогу пробивали. Тут часть из них к нам в плен сдавалась. Часть, конечно, убивали к чертовой матери, часть — в плен, значит, к нам попадало. Таких много было пленных. Мы этих пленных два раза брали. Из леса они выходили уже с поднятыми руками. Мы тогда не имели уже права по ним стрелять, это было бы уже самым настоящим преступлением. Если он вышел, руки поднял, и - стрелять в него? Это было преступление уже. Понимаешь, в чем дело? Если пленный должен прийти, если он разоружился и идет без оружия, то все — это ты уже не имеешь права стрелять в него. И вот когда они выходили из лесу-то, безоружные то, мы их брали. А тут как тут - партизаны!!! Стоят уже и ждут этих пленных. Ну мы сдавали им их и дальше шли. А им, значит, их отдавали, чтобы они их на пересыльный пункт отправляли. Вот и все. Они, правда, их никогда не доводили до пересыльных пунктов, а в оврагах, канавах расстреливали всех. А потом рассказывали нам уже люди: «Их не довели. Их в овражках, канавах расстреляли». И опять после этого эти партизаны уходили в лес и вместе с нами шли вперед. Мы уходим, а они - следом за нами. Мы опять сдаем им снова пленных и думаем: отвезут. Идут, значит, они на пересыльный пункт. Хренушки! Тоже расстреляли снова. А ведь мы, когда они из лесу выходили с поднятыми руками, по ним не стреляли. А тем было безразлично: у них не было никаких ни законов, ни правил. Особенно — в Белоруссии и на Смоленщине. Партизаны там старались любой ценой до пересыльных пунктов пленных немцев не довезти.

После того, как в составе 3-го Белорусского фронта мы освободили всю Белоруссию от немцев, наш пограничный полк оказался в Литве. Там война была для нас уже другая. Против нас действовали лесные братья и остатки немецких войск. Мы прочесывали эти места. Так тут, знаешь, было намного страшней воевать, чем на передовой. Столько их там было, - это ужас один! Но мы когда прочесывали эти литовские леса и шли на задание группой, там им их сообщники передавали: пограничники идут прочесывать лес в таком-то районе. Мы идем и видим: где землянка вырыта, где дерна заложены и так далее. Проходим дальше, а сзади нас уже раздаются выстрелы: тре-те-те. Проческа лесов, вообще-то говоря, была для нас самым страшным делом. Но хорошо, что хоть обходилось без особенных потерь. За все время нахождения в Литве, как бы не соврать, сколько у нас людей погибло? Вот у Каштанова такого во взводе, скажем, может, человека два или три расстреляли всего. Это случилось как раз у ямы, которая была дерном заделана. Они прошли, ну а немцы поскольку слышали, что люди прошли, то и сделали пару выстрелов. Ну наши тоже ответили: бросили гранату и те так там и остались.

Много, помню, пленных мы там брали. Также забирали и убитых, которые вывозили в центр на площадь. А зачем это делалось? Бывает, вот вывезешь на площадь, а туда приходят родственники, забирают их и хоронят. Слезы, конечно, у них лились. Они говорили в таком духе: «Ай-ай-ай, говорила же я тебе». Как говорят литовцы, нам было не понять. А вот эти слезы самые настоящие — их же все понимают. Короче говоря, убивали этих литовцев, когда они на нас нападали.

Эпизоды, впрочем, происходили всякие. Мне запомнился один случай, когда мы остановились на привале недалеко от такого местечка Паневежис. В общем, короче говоря, там находились немецкие склады с вином. Когда же наши эркаковские части освободили эти места и позанимали площадку, немцев отсюда угнали. Потом в Паневежисе остановились танкисты. Но они немного здесь пробыли и дальше пошли. А потом, когда узнали, что здесь находятся винные склады, когда разнюхали все это дело, то назад вернулись. У них «Студабекеры» были машины. Эти машины у них ходили следом за танками с бочками с горючим: это для того было предназначено, чтобы быстро можно было заправиться и не ждать очереди. Если у одного танка заканчивается горючее, машина идет следом, потом другая подходит. Так вот, когда эти танкисты там снова расположились, какая-то их часть пошла ходить по этим сараям, где вино находилось. С ними был командир ихней танковой бригады. А мы на привале сидим и не знаем, как там и чего. И вдруг они стали катить на машины какие-то деревянные бочки. Оказалось, что это бочки были с вином. И что же получилось? Выяснилось, что у этого командира бригады был день рождения, а он — Герой Советского Союза. Я не знал даже его фамилии. «Студабекер», помню, тогда уже пустой стоял. Но две-три бочки горючего там все-таки было. И вот, когда ребята вытащили бочки, положили лаги и стали в кузов автомобиля закатывать, тут на легковой «эмочке» подъехал один полковник-интендант. Он знал, что бочки танкисты хотят оприходовать и поэтому решил поставить охрану, чтоб ничего из винного богатства не разворовали, а передали бы куда следует. Ну вот, увидел он это все и говорит: «Это что такое? А ну обратно!!!» Причем он не один, а с охраной пришел: четыре автоматчика вместе с ним. Залезли эти автоматчики в кузов автомобиля и стали бочки сбрасывать. Эти, значит, закатывают, а те — сбрасывают уже. А полковник стоит и орет. Мы-то даже как-то растерялись тогда. «Дай-ка, - думаем, - подойдем поближе и посмотрим. - Чего они там?». Любопытство такое, знаешь, нас разобрало: все-таки пацанами были, елки зеленые.


Потом смотрим: полковник-интендант бушует, бочку сбросил: та побежала и разбилась. Бочка-то ведь была деревянная! В то же самое время эти танкисты стоят около него и доказывают чего-то ему. «Что ты делаешь? - говорят они ему. - Мы же завоевали это. Но нам нужно не просто так это все: мы день рождения отметить нашего командира хотим. Мы же не все забираем. Мы же только бочку. Еще там у нас ведь есть танкисты». Ну и они, короче говоря, все-таки две бочки в кузов машины закатили. Солдаты, которые приехали с полковником, гады, стали их стаскивать. Танкисты разъерепенились: не дают бочки — и все. И выбросили за борт из кузова интендантских мужиков. Ну и что ты думаешь? А тут командир ихний подходит: в комбинезоне. Он — Герой Советского Союза. Но никто не знал, что он герой. У него, значит, за комбинезоном все было спрятано. На голове — шлем танкистский. Он стоит и помалкивает. А этот интендант бушует. «Прикажи своим, - кричит он ему, - чтобы они прекратили это безобразие!!!» Ну а этот командир танковой бригады в ответ только молчит. Тогда он берет пистолет и пах-пах в него. У всех парней от этого руки опустились. Бочки покатились, из бочек вино полилось. И что ты думаешь? Те солдаты с интендантом садятся в машину. А один танкист, смелый парень, заводит танк и садится быстрым темпом. А мы же рядом стоим. Полковник только сел в «эмочку», как танкист этот вдруг разворачивает пушку и прямой наводкой врубает по ним. Так только брызги от машины полетели! И ничего ни от шофера, ни от полковника, ни от этих четырех человек не осталось. Все разлетелось. Тогда они собираются, заводят мотор и уезжают на передовую. Ну а мы потом постояли немного, отдохнули, потом встали и ушли. Помню, когда интендант и танкисты выясняли между собой отношения, тот смелый парень уже разворачивал пушку на «эмку». Танкист еще сказал: «Эх, гад, Героя Советского Союза вы убили? Вы на кого подняли руку?» А тот уже сидел в танке и разворачивался — башню, значит, крутил. И только те сели в машину, а ребята отошли, как в это время тот танкист по ним задвинул. И все сели или пошли: никто ничего не видел, никто ничего не знает...А как там с этим разбирались, или же нет, нам недоступно было. Мы уже через час собрались, взял мешки, и по команде «подымайся» дальше в путь двинулись. Так что вот такой случай произошел с нами в местечке Паневежис.

Помню, в этом Паневежисе еще как-то парни наши погорели по глупости. Оказалось, что они ходили по литовским хуторам и грабили местных. А грабили как? Жрать просили. Нажрутся, и самогонки выпрашивают. Там же у местного населения самогонка была. Но я, например, тогда вообще не знал, что такое самогонка. А те, понимаешь ли, заходят на хутор. Сначала — один, потом — другой, третий. Спрашивают по-литовски как-то там: «Али самогонка есть?» Или, к примеру, Сафонов был. Он достает компас, показывает и говорит: «Вот там шнапс! Давай доставай!» В общем, короче говоря, всяким методом это доставали. Или говорили: «Али есть там немножко? Чего там?» Хозяин им четверть достанет. Они нажрутся и спать ложатся. Их ждут-ждут, потом начинают двигаться. Потом приходят. Командир говорит: «Отправить их в штрафную роту!» Вот такой случай был.

Еще в Литве со мной был случай, когда меня на «губу» посадили. Мы тогда ее фактически освободили и стали уже к Кенигсбергу подходить. И вдруг началась подписка на займ. А мы как пришли в землянку, вернувшись с боевого охранения, так легли на нары, ну и все такое дело. А нам так страшно спать захотелось, что мы тут же и уснули. Все-таки двое суток не спали! Автомат — под себя. И вдруг объявляют эту подписку на займ. А это — как ни крути, политическое-то мероприятие. Мы так лежим, тут же рядом — автомат. Подходит Прупис, еврей, который командиром отделения был, и и говорит: «Шишканов, подымайся! Шишканов, подыймайся. Подписка!» И трогает меня. А тут же майор стоит, Костя Бучилин, здоровый такой мужик, и еще кто-то. Много кто пришел. А мы все — мокрые, голодные, холодные. Спрашиваю: чего? Говорит: на займ подписываться надо. Я как вскочил с автоматом в руках: «Что ты спать не даешь, сука? Сейчас, блядь, покошу, полосану!!! Застрелю, гад!» А все же при майоре было. И этот майор, командир батальона, меня на пять суток на «губу» и посадил. Меня сразу разжаловали, погоны сняли туда-сюда. Командир говорит мне: «Давай иди!» Но тут вдруг поступает приказ о том, что мы должны место дислокации сменить, меня выпустили и больше не посадили. А Прупис все злился на меня из-за этого случая. А ведь мне могли запросто и политическую статью пришить. Подписка на займ, такое государственное мероприятие, что ты!!! И главное, если бы после этого угодил бы штрафники, то искупить вину свою должен был бы своей кровью. Были кадровые части. А были штрафники, где бывшие майоры, подполковники, уже разжалованные, ими командовали, и так далее.

Дальше мы начали воевать в Восточной Пруссии. Но там, в этой самой Пруссии, в основном какие были бои? По большей, конечно, части и в основном нам приходилось только прочесывать подвальные помещения. Там, знаешь, их раненых было очень много, особенно — в Кенигсберге (нынешнем Калининграде). Там, в этих подвалах, за ними сестры их ухаживали. Там, как бы сказать, такие госпиталишки отдельные располагались. Мы аккуратно заходили туда с автоматами, то да се. Эти раненые, конечно, в жутком находились состоянии. У них все аккуратненько было, чистенько. Они, бывало, говорили: «Ну сейчас расстреляют!» Но нам был отдан приказ: ни в коем случае не стрелять по подвалам, где лежат немецкие раненые. Ну а если, конечно, участвовали в боевых действиях, то тут уже не щадили никого: ни они нас, ни мы их. Особенно тяжело проческу лесов приходилось делать. Там же страшно было. Вот заходишь ты в подвал. Кто его знает, что там делается? У них и под подушками, и под матрасами оказывались пистолеты. Заходишь, а он по тебе как очередью шарахнет, и все, ты уже вышел из строя. И самым страшным, конечно, являлось то, что там тебя, как говориться, с ходу убивали. Но мы иногда поступали так. Вот вызовешь сперва кого-нибудь из пленных, берешь их и им говоришь: вот идите и пройдите в это помещение, поговорите с ними, что никто никого убивать не будет, что никаких там расстрелов. Вот после этого мы уже смело могли заходить в подвальные помещения. А так, если втихаря зайдешь, немец как полосанет, и два-три человека погибает обязательно. Тут уж, конечно, нас всех злоба разбирала, тут уж мы никого не щадили. И ни хрена не разбирали уже: раненый он, не раненый, лежит ли он на нарах или не лежит.

Но самосуда над немцами мы не творили. В наших войсках это строго было запрещено: чтобы, понимаешь, какой-то самосуд им устраивать. Да и за мародерство у нас строго наказывали. А такое явление, конечно, существовало. Этого случалось сколько угодно! Особенно после того, как нам посылки разрешили из Германии посылать. Тут и с делом, и без дела мародерничали. Страшное творилось дело!!! Но мне, например, некому посылки такие было отправлять. А у некоторых же семьи имелись. Так эти и костюмы, и чего только не забирали и посылками не отправляли. Потом вдруг пришел приказ Сталина: «Отменить мародерство! За мародерство — расстрел!» И все, после этого перестали наши мародерничать — как только сказали, что за это положен расстрел. К тому же, НКВД-вские войска стали активно шуровать за мародерства. Это уже, как говорят, сталинские войска начали действовать. А со мной целый взвод был солдат, кому можно было чего отправлять. Вот Костя Бучилин, например, у которого семья жила где-то в России. Вот он полазит по шкафам, чего-то соберет и посылочкой отправит домой. Но для того, чтобы посылку отправить, нужно ему сколько-то времени в очереди простоять. Но, правда, все посылки, которые мы посылали, все доходили до мест. Ну а потом, как пришел приказ об отмене, так все фактически уже стало на свои места.

Ну а так, если говорить, чем мне запомнился штурм Кенигсберга? Помню, там находилось такое местечко, где пивной завод располагался. И там, в этом пивном заводе, командир батальона был. Вот не помню я сейчас его фамилии. Тоже был высокий и худющий такой. И нам надо было как-то там его освободить. А в этом заводе в то время очень же много немцев стояло. Ну и мы их выкуривать, прочесывать стали. В результате схватились. И они тогда одного, значит, парня у нас убили, а другого — ранили. А там получилось вот что. Сначала туда пришли не наши пограничные, а эркаковские части. Они наглецы оказались. Им захотелось взять как можно больше пива и отвезти к себе в часть. И вот они в бидоны молочные стали наливать пиво, а охранники взяли их и шлепнули. У нас такой командир взвода был хороший, Попов — его фамилия. Говорит: «Ну что, ребята? Надо там проверить, что да как». Мы приходим, а там такая стрельба начинается. Немцы, оказывается, в этих подвалах сидели. Они стали по нам гранаты бросать. Мы так и оставили их там.


А еще как-то в Германии мне пришлось даже со второго этажа прыгать. Случилось это в Найденбурге. Понимаешь ли, в чем там дело? Мы прочесывать стали помещения. Приходим, прочесываем. В одном из помещений оказываются немцы. Нас было трое. Они как начали по нам шпарить. Но мы-то не можем дальше пройти: у нас сплошной огонь. Ну и что было делать? Они уже совсем близко стали к нам подходить. Все это — на втором этаже происходило. А рядом — окно открытое. Мы как рванули и прыгнули со второго этажа. Потом зашли за дом и не стали их оттуда выпускать. Затем приехало еще пополнение, появились вдруг минометчики или еще кто-то, стали по зданию тому стрелять. И в результате от дома так ничего не осталось, - немцы погибли там.

А еще памятным для меня событием стало форсирование реки Неман. Там же очень быстрое проходило течение. Рядом, помню, стоял бугор такой. На нем — сосны красивые, а дальше — обрыв на Неман. Нам надо было как-то переправляться через реку. А как, мы этого не знали. Не было же подсобного материала! Приходит потом какой-то командир и говорит: «А ну собирайтесь. Сейчас переправу будем устраивать!» У нас командир взвода был один. Он говорит: «Пошли лес рубить!» Ну и мы, значит, принялись за рубку леса. А там уже специальный отряд людей сбрасывал эти бревна на речку. А течение же быстрое! Никакого, правда, кручения. Мы к этим бревнам только шмотки привязали. Остальное, в том числе и автомат ППШ, - в воде. И нас от того места, куда было нам указано высаживаться, отнесло за восемь километров. Там нас как раз и немцы ждали. А речка нас в результате спасла. Нас вылезло человек 100 и даже больше. И никто ни ранен был, ничего. Как было, так и есть. Командиром батальона у нас тогда служил эркаковский офицер, не пограничник. Ну и что же? Он тоже, значит, с нами приплыл. Мы немного отдохнули, пока другие переплыли, и дальше пошли. Тогда нас, конечно, сильно отнесло течением.

День Победы я встретил в Кенигсберге (нынешнем Калининграде). Мы как раз под городом прочесывали лесные массивы. Вышел вдруг радист и сообщил: «Братцы, хлопцы! Кончилась война». После этого уже наши пограничные войска отошли, а на наше место прибыли эркаковские части. Уже все отдано было в эти части. А мы стали переформировываться из 13-го пограничного полка в 109-й пограничный отряд. Но сначала остались на какое-то время в Найденбурге.

ШТУРМ КУРИЛЬСКИХ ОСТРОВОВ

Последним боевым испытанием для нас, пограничников теперь уже 109-го пограничного отряда (ведь мы, как я уже говорил, переформировались из 13-го пограничного полка), стал штурм Курильских остров в декабре 1945 года. Высаживались мы так. Нас сначала посадили на немецкие баржи - кунгасы. Были, значит, такие таптуны, немецкие двигатели. И вот они имелись на этих больших кунгасах, которые предназначались для того, чтобы во время навигации туда неводы сваливать. На них нас повезли. Корабли стояли на рейде, потому что подойти к причалу из-за того, что очень мелко, они не могли. Мы, например, были прикреплены к кораблю «Лермонтов», который вщяли наши в аренду у немцев. Он шел груженый. Нас на нем подвезли к Курилам. Высаживались дальше мы на катерах последними: ждали, пока все остальные высадятся. Тем временем начинался мокрый ветер. Ну а когда он начинался, мы уходили поглубже в море. А то как начнет мотать! А не каждый же выносит такую качку. Кого-то рвет и тошнит. Но часть людей, которые простудились, отправили на мыс Васильев потом в госпиталь.

Потом с корабля слезли и мы на катеришки. Катерок был рыболовецкий, небольшой. На него по четыре, по пять человек набирали. Стоит, значит, катер. Но катер не имел права прямо к берегу подходить. Ведь там стояли валуны, и он мог на них наскочить, и тогда бы разбился. Да и прилив был небольшой. И отлив, и прилив. Идет волна. Катер стоит и заднее обрабатывает, чтобы близко не подойти к берегу. Мы стоим на носу, нас обрабатывает прибойной волной. Помощник капитана нам и говорит тогда: «Вот что, ребята. Сейчас пойдет мощная волна. Вы прыгайте, чтоб вас на берег выбросило!!! Я вам буду говорить, когда прыгать. Потому что первая волна идет вперед, а вторая тащит назад». И мы прыгали в полном снаряжении и с автоматами. Ну кое-кого, бывало, лодчонки подвозили. В это время два наших корабля по японцам херачили, стали, короче говоря, по острову шпарить. А то прежде ничего этого не было. Мы же шли на торговом корабле, который направлялся на Камчатку и на Чукотку. У нас ни береговой охраны, ни пушек, ничего не было. Я уж забыл острова, которые мы тогда брали. Кажется, это - острова Парамушир, Аникатан, Гаримукатан и еще один остров, находившийся напротив нас, где мы потом стояли, со стороны Северо-Курильска (там аэродром еще находился, авиационная база стояла). Между этим островом и Парамуширом пролив проходил. Рядом Камчатка была. Ночь на катере — и ты на Камчатке уже. А наши катера - быстроходные. Между прочим, когда мы высаживались, то весь наш военно-морской флот был подовинут к Курильским островам. Вот мы, когда прыгали, ухватились за волну. А находились ребята, которые не попали в этот резонанс волны, и волна пошла и их утащила. Зацепиться им было не за что, и они так и погибли. Та волна была чуть послабее и от берега обратно шла. А была такая волна, которая аж на сушу выбрасывала. Понимаешь? Вот мы за нее и ухватились. «Вот в эту волну прыгайте!» - сказал, помню, нам помощник капитана. Мы стоим в носу и качаемся. Потом пошла эта волна, мы раз- и туда.

Но там вообще, честно говоря, когда вы высадились, оставались из японцев практически только одни смертники. Никого другого там фактически уже не было!!! Они, конечно, отражали и наши атаки, и нашу высадку. Прятались эти смертники в сопках и почти никто из них в плен не сдавался. Непосредственно наша высадка проходила у мыса Васильева и бухты Сурибаче. Так что японцев-смертников, конечно, там было до хрена великого.

Кстати говоря, когда мы высаживались, то полностью вымокли, но раздеваться из-за того, что стоял декабрь месяц, не могли сразу. Помню, там, на островах, находились японские временные домики. Раньше во время навигации там проживали сами японцы, обрабатывавшие рыбу. Ведь у них там действовал рыбокомбинат. Когда шла путина, когда была навигация, японцы здесь работали и жили, а когда все заканчивалось, уезжали к себе на материк в Японию. Но два-три человека оставались в домиках охранять все на острове. И вот этот домик, красивый такой по своему внешнему виду, сгорел. Но красивый он был в каком смысле? Японцы сами его строили. Японцы для лета его создавали, он очень легким оказался. Ну и мы когда высадились, стали в этом домике сушить свое белье. А служил у нас такой Вася. Он стал подготавливать все для того, чтобы мы могли белье вое подсушить. Там стояла печка, две плиты, и буквально между всем этим и стенкой — проложен, значит, один кирпич. Они целые сутки жарили и парили одежду. Понимаешь, в чем дело? И когда этот кирпич нагрелся, все загорелось. А стена как картон была. Домик весь охватился огнем. Мы начали в окна выпрыгивать. И два человека в это время там у нас сгорели. Они до окна добрались, но задохнулись и так и упали вместе с оружием.

Вот так начинались наши действия на острове Парамушир. Как я уже сказал, прямых военных действий там у нас не было. В основном мы воевали только против смертников японских, которые в сопках засели. Во всяком случае, большая их часть там находилась. Чего только не было у них! У них там имелись даже годовые запасы всего - и продовольствия, и вооружения, и прочего. Они же не думали никуда уходить. И вот они начали оттуда нас обстреливать. Были у них только автоматы, больше ничего. Ну и еще гранатометы. Два раза с них они по нам стрельнули, но потом что-то сил у них не хватило, и они прекратили это дело. Может, четыре выстрела или сколько. Мы делали, в общем, проческу в этих сопках. Зашли в одно место, помню, посмотрели, поднялись наверх. Ой, у них такие хорошие бомбоубежища были там сделаны. Но потом, понимаешь ли, авиация начала очень сильно их бомбить и они потихоньку стали выходить наружу. Но на наших островах их советская авиация бомбила, - не американцы. Американцы, может, на Харимокатани, на Аникатани, уже ближе к Японии их бомбили. Там же до хрена имелось островов. Это еще Курильская гряда называлось.


Так что действовали против нас там в основном смертники. Они частично, конечно, сдавались к нам в плен. Их оставляли потому наши на островах, что они не только знали места, но занимались здесь рыболовством. Их брали в качестве проводников, где невод ставили. Как-то доверяли им. Они же отлично знали все места! Кое-какие, разумеется, врали нам, но кто-то говорил и правду. Но таких в основном находилось не так уж и много. Основные выпады против нас на Курилах — это, повторюсь, сопротивление смертников. У нас еще сколько людей погибло от них!!! Они же все сопках находились и вверху. Понимаешь, в чем дело-то? Наш же остров каким образом располагался? С одной стороны Тихий океан омывает, а как перешли бугор — там уже Охотское море, значит, уже омывает.

И мы, в общем, короче говоря, всякими разными способами старались сделать все, чтобы этих японцев уничтожить в сопках. А у них в сопках подвалы были, куда мы и гранаты бросали, где и газовые слезоточивые против них применяли. Они, конечно, выходят и руки вверх подымают. Но мы ведь их не расстреливаем: тех, которые руки подымают. А некоторые смертники, выходившие из подвалов, в плен не сдавались и сами себя харакири делали. Но были, правда, такие, которые себе харакири не делали. Но с японцами было трудно в каком плане? Многих практически невозможно было взять в плен. Так они в плен не сдавались, они верные оставались своему Богу что ли (как у них звали главное божество, я сейчас уж и не помню).

Войну я окончил старшиной, это звание — мой потолок. Между прочим, после войны мне предлагали сделаться офицером. Был, понимаешь, тогда запасной выпуск так называемых командиров — такие ускоренные курсы обучения офицеров. Помню, тогда же, на Курилах, на острове Парамушир, начальник комендатуры майор Бекшенев мне сказал: «Есть набор в офицерские школы. Можно после этого в кадрах остаться сверхсрочно. Подумай над этим». Я сказал: ну хорошо. Был у меня дружок один, грузин, очень толковый и умный парень, - Тингадзе. Я с ним потолковал по этому вопросу. «Брось ты это дело, - говорит он мне. - На хрен тебе это надо? Ты не служил ни хера на гражданке. У тебя специальность есть. На заводе работал. Приедешь на завод и тебя с распростертыми руками туда возьмут. Они не имеют права отказать». А этот самый Тингадзе был командиром минометной группы у нас. И в результате он отговорил меня от этого дела и в офицеры я не пошел. Приходит ко мне майор Бекшенев и спрашивает: «Ну как, Алексей Михайлович?» Я говорю: «Нет, товарищ майор, я на гражданку поеду». «Ну смотри, смотри», - говорит. И с нашей комендатуры практически туда никто не поехал. Но в эту школу ребят с 1924-го года что-то не призывали никого. Брали, кажется, 1925-й, 1926-й и 1927-й годы. Но, кстати говоря, я не помню, чтоб эти возраста были в нашем полку во время войны. Вот те ребята, которые с 1926-го года, часто вспоминают, что они воевали там-то и там-то. Твою мать, - думаю, - они пришли, когда война закончилась и стали у нас набирать пополнение. Может, у других было по-другому. Они даже порох не чувствовали. Тем более, таких, которые были под оккупацией, к нам вообще не отправляли. Это я про 1926-й и 1927-й года рождения говорю тебе.

Конечно, и после того, как закончилась война, служба наша на Курильских островах была неспокойная. Дважды японцы устраивали против нас провокации. Однажды дело ночью как-то случилось. Это тогда на мыс Васильево (небольшой такой мысок, - во время отлива, когда падал, значит, этот самый отлив, в иной раз до корпуса выходило), где как раз наша застава стояла, была выброшена группа диверсантов. На отливе сообщили нашему Орлову, который служил в контрразведке, об этом самом деле: что высаживаются диверсанты, которые хотят проникнуть в отряды комендатуры под видом переводчиков. Потом этого Орлова убрали от нас за неактивные действия. А это же японские были острова. Помню, на бухте Сурибаче находилось очень много пленных японцев. Они работали там во время путины: помогали то шхуны паклевать, то еще что-то делать. Ну и когда майору Бекшеневу, начальнику нашей комендатуры, сообщили об этом, он подобрал такую группу специальную из нас. Туда пошли я, Бучилин, потом — Даниленко, Вася Кропачев. И он, Бекшенев, - пятым. Так вот что там у нас получилось. Одного пленного мы привели, а двух других, оказавших сопротивление, убили и никому не сказали об этом. А потом пришли на другой день, а там на месте их голые кости оказались. А у нас в то время медведь жил в этих местах. Видимо, он и съел их. И он пришел потом к комендатуре и стал ногами приседать, точно прощения просил, кланялся, извинялся. А у нас врач был Сальников. Тот взял его и пристрелил. И медведя съели. И что получилось? Мы убили этих двух диверсантов и никому ничего не сказали. А тот третий пленный при допросе рассказал нашим: «Мои друзья были вот там». Тут ОКР СМЕРШ закрутился. А нам уже демобилизовываться нужно было. Ну мы, конечно, и демобилизовались. И вот, когда я уже жил в Омске и работал на заводе Козицкого, пришла телеграмма на меня. То есть, получилось, что связь туда-сюда пошла. Меня в военкомат начали вызвать. Потом раз — и через этот самый военкомат за эту самую историю разжаловали. Но потом, через какой-то промежуток времени, это в Омске было, вызвал меня начальник районного военкомата и говорит: «Алексей Михайлович, товарищ старшина, все уточнили. Тебе звание восстановят». А мне это звание тогда шло-ехало. И на этом все кончилось.

Потом, помнится, как-то к нам прислали корабль «Дзержинец», который остановился в Северо-Курильске. Командовать им стал начальник отряда. Это, конечно, сильнейший был корабль. Вот я не помню, как точно назывался остров, где он остановился. Раньше помнил, а сейчас — нет. Тогда же там у нас застава стояла. Но, собственно говоря, японцев там не водилось. Это — небольшой такой островок. Единственное, что у него имелось вулканическое происхождение. Почему эти острова-то и назывались Курилы? Про них говорили: все курятся и курятся. И там у нас получилась такая трагедия, что на этих одиночных островах у нас полностью погибла застава от землетрясения и от вулканического извержения. Начальник заставы с пограничниками на лошадях (были, правда, только две лошади) поехали вдоль острова. И с ними такое дело сделалось. А что такое вулканическое извержение, это надо еще представить: лава одна, вторая течет, и все — в океан. А то еще был случай. Это — уже перед самой нашей демобилизацией. К нам пришло пополнение таких неопытных парней. Ну мы их всегда брали с собой. Если идем на границу или вдоль границы, то показываем стыки, где можно переночевать. Но, честно говоря, когда мы только попали сюда, на Курилы, мы тоже были как слепые котята. Речка бежит, и мы не можем ее перейти. Не знаем, как ее переходить. И вот они по глупости погибли. Началось вулканическое извержение. Надо бы им в гору подняться. А они не стали этого делать. Кстати, землетрясения постоянно на Курилах происходили. Постоянно!!! Бывает, просыпаемся, как вдруг все закачало, все стало ходить ходуном. Никаких же предупреждений нам не делали.

Служил я на Курилах после войны пять лет — до 1950 года. Перед самой демобилизацией к нам пришло молодое пополнение. Мы сходили, показали им границу, как и что, и оставили острова. Помню, на Курилах нам выдавали пограничную форму двубортную такую. Но мы ее не любили, она была неудобная какая-то. Но все равно нам ее выдали: мало ли с Владивостока проверка какая-то инспекторская приедет? А так для чего она нам была нужна? Новое пополнение долго не прибывало, а фронтовики терпеть ее не могли.

Вообще, когда мы демобилизовывались, этих японцев там на островах было до хрена. Они всяческими методами там оставались. Помню, там еще у нас и цинга сильно свирепствовала. Но японцы знали, где растет черемша, и это их спасало от той самой цинги. Но мы же никуда в горы не ходили еще. Только когда землетрясение начиналось и берег уходил очень далеко и все заливало, забирались у нас в эти скалы. А там в этих скалах были те самые смертники-японцы. Но мы потом обратно приходили. Конечно, такие столкновения происходили не очень-то часто. У них, кроме того, у этих японцев, имелось еще много всяких складов, притом богатых очень, где все, конечно, было законсервировано. И были, помимо всего прочего, у них еще эти бочки с черемшой, - они ее солили. Так вот, когда мы, находясь на острове Нара, узнали, что эту черемшу можно есть, так хоть зубов стали остатки сохранять от цинги проклятой. Ведь от нее все у меня шатались! Я как только приехал во Владивосток, так сразу два зуба вытащил, потом — еще.


Пленные японцы, конечно, уже после того, как военная эта самая военная кутерьма закончилась, были у нас пределе. Пока одних допрашивали, другие туда-сюда шхуны паклевали. В общем, их заставляли делать такую работу. Работали же они сами на рыбокомбинате. Вот они треску там, например, обрабатывали. Помню, на Курилах столько обрабатывали трески. Выше всяких зданий был завод специальный. Вот там они, значит, перерабатывали треску. Но, кстати говоря, они еще и поля удобряли себе треской. Ведь куда ее было девать? Печень вытаскивали и консервировали на продажу, а остальное — на удобрение. А так у них комбинат консервный существовал, и тресколовный, и с горбушами, где всем этим делом занимались.

ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ ВОПРОСЫ

И.В. Как строились отношения у вас в полку?

А.Ш. Знаешь, Илья, мы понятия не имели тогда о дедовщине, про которую сейчас говорят. Но был у нас такой случай. Приехал к нам с суворовского училища лейтенантишко один. Как пришел в комендатуру, так после этого права стал качать. Видно, в училище военном его накачали этими командирскими самыми силами и он начал выпендриваться. Ну мы его не трогали ни хрена. Но ему майор Бекшенев, фронтовик, говорил: «Лейтенант, ты этих мужиков не трогай. Они уже все испытали». А он ему в ответ: «Порядок должен быть и так далее». Потом он пришел к нам в казарму. А у нас, я тебе рассказывал, был Тингадзе такой, грузин. Он, как только тот вошел, сразу на него шинель и набросил. Ну и немножко пощекотали его ребята. А потом ушли и бросили его. Я в этой «темной» не участвовал. Никому этот паразит ничего не сказал: как там и чего. Ни начальнику штаба, ни тем более начальнику комендатуры. Только приходит на следующий день и говорит: «А бока-то у меня болят!» Мы молчим и ничего не говорим. «Да, - говорит, - так, ребята, нельзя».Мы молчим. Потом подходит к нему Тингадзе и с грузинским акцентом говорит: «Слушай, ты к кому пришел, да? Ты же посмотри: ребята-то какие!» Потом он отвечает: «Ну вы, ребята, извините, я перепутал». Ну и все нормально потом стало с ним. Вот такой стал после этого мужик! Он прямо с училища к нам попал. Пополнение тогда к нам туда пришло совсем зеленое. А этот Тингадзе был мировой мужик. Это он мне отсоветовал идти в офицеры. Сказал: «Зачем учиться? На хрен тебе это надо?» И я не поехал из-за этого в офицерское училище. А задатки-то у меня, конечно, были. Но я не стремился туда. Ну а потом началась демобилизация, и нас троих отправили: меня, Тингадзе, Васю Кропачева.

И.В. Помнишь первого убитого тобой немца? (С А.М.Шишкановым мы знакомы давно и общаемся на-ты. - Прим. И.В.)

А.Ш. Первого фашиста я убил, когда даже не снайпером был, а всего лишь только в обороне стоял. Он морду высунул. А я же недалеко сидел. Правда, я вот только не помню: или он вышел за чем-то из окопа, или же он приподнялся. Рядом со мной был такой же, как я, сопляк. «Вон, - говорит он мне, - фашист». А я уже тут как тут: целюсь. И после того, как я этого фашиста убил, этот парень или камешек, или спичку, как отметину, что я убил, на бруствер. Мы так отмечали своих немцев: что вот, мол, это твой, а это, значит, мой.

И.В. Какие ощущения в этот момент испытывал?

А.Ш. А понимаешь, как-то еще хотелось ударить по ним. Никакого сожаления не было. Сопляк же я был. Чего там? Какое ощущение? Нервы то чего там? Разве нервы такие, как сейчас, у меня были? Это сейчас если я чуть что вспомню — так сразу слезы. А раньше, конечно, ощущение только такое было: эх, еще бы, эх, еще бы .врезать по вам. И все время лезли ближе мы к этим немцам. Ну а как стрельнешь — так надо тут же место и менять. Они же все увидят, сволочи. Помню, вокруг меня слышались свисты, это было, но я что-то этого не замечал. Только когда из пулемета стреляли, звук такой слышал — чик-чик-чик. И от этого как-то даже жарковато немножко становилось. А больше ничего не было.

И.В. Расскажи немного о функциях вашего пограничного полка, чем он отличался, скажем, от пехотной части?

А.Ш. Ну мы отличались от пехоты. Но перед тем, как стать пограничником, я прослужил под Ржевом почти год. Тогда мы от пехоты почти ничем не отличались. Наш пограничный полк 13-й был тогда прикреплен к 32-й дивизии, с которой все время вместе, значит, был. А потом нас отсоединили. Мы тогда стали уже как самостоятельный полк. И нас уже начали бросать в такие разные места, где на нас надежда была больше, чем на вновь призванных ребят. «Те, пограничники, - говорили про нас, - это все!» И когда я после госпиталя вернулся, на фронте уже сопляки были. А мы то ведь — уже обстрелянные. Я подо Ржевом, например, орден Славы получил. А второй, орден Красной Звезды, когда уже через Неман переправлялись. А ведь в нашем полку служили ребята, которые задолго до начала войны кадровую службу в погранвойсках на границе начали. Им, конечно, досталось, это я точно знаю. У нас были такие старые кадровики в отряде, оставшиеся в живых. Они стояли когда-то на белорусской границе. А потом к нам в отряд попали, вернее, в 13-й погранполк, когда их часть расформировали. Но они такие ребята уже в годах были. Мы-то считались совсем сопляки по сравнению с ними. Ну они и лейтенантами служили, и сержантами, и простыми рядовыми тоже к нам попадали. Но они, видимо, как-то перебежали и попали в наш пограничный полк.

Но я, как уже сказал, служил не просто пограничником, а в снайперской-то группе находился. Ведь когда нас с 32-й стрелковой дивизии выделили, вызвали и сказали: «Вот вы пойдете снайперов поддерживать. Выдадут вам, значит, снайперские винтовки». А подготовленные снайпера тогда, короче говоря, уже пришли в полк. Это подо Ржевом случилось. И мы вместе со снайперами мы пошли в бой. И дали нам задание такое: «Вы числитесь и как снайперами, и поддерживаете снайперов, чтобы при отступлении они могли бы выйти вовремя». Вот наша такая была задача. Но мы больше увлекались винтовкой и прицелом. Пацаны! Знаешь, как интересно было? Оптика имелась на винтовках тогда. Вот смотришь на фашиста и прицеливаешься: он идет-идет. Шасть его. Готов! И сразу черточку поставишь, отметину, что ты, значит, его завалил. Правда, когда в первый раз мы выходили с задания, у нас двоих снайперов убило. Получилось это по глупости. Немцы, понимаешь ли, заметили их, откуда они стреляют. И они давай их долбать минами. Минами, короче говоря, их продолбали. Те так и не поднялись, остались лежать в траншее.

И.В. Кстати, а как количество уничтоженных немцев засчитывали?

А.Ш. Да всякое случалось! Вот, бывает, стоим мы на передовой с карабинами и поддерживаем снайперов. Стоим и смеемся. К нам полковник один подходит и спрашивает: «Товарищ старший сержант, че целоваешься?» «А меня смех какой-то разбирает, - говорю, - товарищ полковник». «А че такое?» «Они в траншее, - говорю, - немцы ходят,они в траншее. И говорят, сколько убили. А где это кто видел и кто считал?» Я такой наивный был, все-таки 17 лет. Ко мне подходит один и говорит: «Не твое дело, младший сержант!» Вот так, понимаешь, за этих убитых ордена им давали. А кто считал при пристрелке, сколько они там убили? Но, знаешь, как-то особо разоблачать их не разоблачали... Все-таки и разведка у нас работала. Вот Лейкин когда перебежал к немцам, разведчики пошли и немца привели, и Лейкина. Немец тот снайпером был, стрелявшим по нам. Через переводчика разговаривали с ним. «Сколько убито?» - спрашивали его. «Вот, столько-то убито». Ну и пограничники наши знали после этого, сколько у них там убито. Или если группа была два-три человека, как-то этих убитых определяли. Тонкостей этого дела я, правда, не знаю. Но было примерно так: с той стороны, допустим, два, с этой, значит, столько-то... Но определяли то все это, конечно, полковники да майоры, они все это знали. Приписать нам было трудно что-то себе. В такое-то время с этим было строго, - за каждую провинность наказывали!


Ну а мы-то совсем пацанами были. Че мы, как будем приписывать себе? Че мы врать-то будем кому-то, когда с тобой командир взвода рядом находится или командир отделения? Я даже не представляю. Когда выходили мы с задания, меня, например, помню, генерал-майор Зырянов, перед тем, как наградить, спрашивал: «Сколько вы убили?» Я сказал: «Вон у старшего есть запись, сколько я убил... Есть!» Он посмотрел, спрашивает: «Четыре немца?» Я подтвердил. А это на самом деле так и случилось. Один шел с термосом, другой, понимаешь ли, рядом проходил. А траншеи-то стояли мелкие. И вот я их положил. Но мы осторожно действовали. Если ты каску одну из-за бруствера видишь, стрелять что ли будешь? Так себя этим выдашь. А раз выдал себя, то все — жди мины. Но и такое бывало.

И.В. Случалось ли, что промазывал?

А.Ш. Да сколько угодно! Конечно! Но как только промазал, если они засекли тебя, всегда менять приходилось место. Иначе задолбают, паразиты.

И.В. Каким оружием пользовались?

А.Ш. У меня карабин был с оптическим прицелом. Также ружье имелось. Оно, правда, было образца тысяча восемьсот какого-то года. И на ней закреплен, значит, был оптический прицел. Попадались к нам винтовки СВТ, но они очень плохими оказывались. Во-первых, знаешь, за ней нужен был очень большой уход. Ведь песок если попал в нее — все, затвор уже, считай, не работает. А потом подача патронов из этого магазина была соответствующей, как чуть чего — застрянет патрон, и вот начинаешь разбирать, дергать туда-сюда. На этом фоне липовые самострелы появлялись. Вроде он и сам не стрелял, а просто разбирал винтовку. Но, значит, патрон в патроннике застрял, его надо выбивать, тот нечаянно что-то задел, и все — самострел. Были такие случат. Некоторых таких даже расстреливали, некоторых — в госпиталь отправляли.

И.В. Кого-то из комсостава доводилось тебе встречать?

А.Ш. Знаешь, я во время, кажется, однажды Жукова встречал. Это было во время войны. Погранотряды ведь все время на передовой организовывали, если знаешь, такие пропускные пункты. В общем,такие мероприятия в погранвойсках проводились. И проезжал через нас в машине Жуков и в плащ-палатке спал. А мы как раз остановили эту машину. Ехали они на «виллисе». Сзади сидело два охранника, сам же Жуков находился рядом с шофером и спал. Мы что-то замешкались, и он в результате этого вышел из машины. Ну, в общем, он спал, короче говоря. А я, ребята, которые стояли там на КПП, потом еще два каких-то человека, эту машину застопорили. Этот шофер выходит и нам говорит: «Не мешайте! Жуков отдыхает». Мы еще подумали тогда: как, интересно, Жуков попал сюда? Оказывается, он объезжал всю фронтовую линию. Как это так, мол? Мы еще забушевали тогда. «Что это такое? - говорим шоферу. - Что ты врешь, понимаешь ли?. Вдруг Жуков — и на КПП?» А тот слышит этот разговор, елки зеленые, и выходит. Но звания его не было видно. Он - в плащ-палатке, в кубанке как папаха. Было холодно и прохладно, как-то так. Тот выходит к нам и говорит: «Здравствуйте, ребята. Что вам надо? Я - Жуков. Может, пропустите? Нам нужна часть». Я не помню, конечно, уже сейчас, какая боевая часть точно им была нужна тогда. Они ехали в штаб армии. Или армия какая-то была. Ну мы тоже глянули так и посмотрели на него. Один парень еще спросил нас «Чего такое?» «Жуков стоит», - ответили ему. Так-то, конечно, по погонам не видно было. Он дождевик одел и в нем спал. Он сидел согнувшись. А шофер молодой был. Жуков, как сейчас помню, посолидней и повыше нас был. Может, раз папаха одета была, а дело зимой происходило, там кругом холода стояли, он мне показался высоким. Короче говоря, увесистый и солидный он был мужик. А так-то, вообще-то говоря, я, может, мельком видал многих военачальников, но никогда не задавал вопросов, кто и чего. Вот Зырянова часто видел. Это потом он стал генерал-полковником — командующим пограничными войсками. А в самом начале он был просто генерал. И он лично мне вручал орден Славы 3-й степени. Потом у меня появились ордена Красной Звезды, две Отечественной войны, медали «За взятие Кенигсберга», «За победу над Германией». А вот «За победу над Японией» нам почему-то не дали.

И.В. С органами СМЕРШ приходилось сталкиваться?

А.Ш. Помню, на Курилах по линии СМЕРШа работал Орлов такой. Так он вербовал меня даже к себе еще. «Давай», - предлагает. Я говорю ему: «Я предавать не могу людей». Вообще-то говоря, он многих людей хотел завербовать к себе на работу. Но потом попался на чем-то и его из комендатуры быстро турнули. Я и не помню сейчас, на каких связях он там попался. Или кого-то он преследовал, значит. Ну, в общем, короче говоря, он пытался завербовать меня к себе на работу. У нас, кроме того, много пленных японцев существовало. Служили переводчики у нас. Так что работы хватало. И вот этот Орлов как-то мне и сказал: «Давай, Шишканов, переходи к нам в ОКР СМЕРШ работать. Потом — школа разведки, туда-сюда». Я говорю ему: «У меня мозги не такие».

И.В. Во время войны вел переписку?

А.Ш. Только с соседкой по площадке тетей Марусей, которая меня в армию провожала и которая, значит, крестик мне дала. У нее муж был заместителем главного конструктора на 22-м авиационном заводе. Сын у них на границе погиб. Вот с ней, короче говоря, я и переписывался. Она, значит, только одна меня провожала. Больше никто и не провожал. Девчонок у нас в то время не было. Мы ж как сопляки тогда считались. Какие там могут быть девчонки? А с отцом — нет, не переписывался, я даже не знал его адреса. Во время войны я вообще не переписывался ни с кем. Тете Марусе и то написал всего только один раз. Все друзья же мои в армии находились в то время: кто на фронте, кто - где. Миша, Валька, братья мои, - совсем сопляки. Честно говоря, с отцом я связи не имел до тех пор, пока в Омске после своей демобилизации не остановился.

По поводу переписки могу рассказать тебе один случай. Я, значит, всегда писал с ошибками. И с фронта как-то познакомился с одной девчиной. По-моему, это в госпитале случилась. Она и говорит мне: «А мы с тобой будем переписываться». Я отвечаю ей: «Давай будем переписываться». После этого я написал ей письмо. А ни запятых, ничего ни хера не поставил. Она на другой день получает письмо и мне пишет: «Что ж ты так неграмотно пишешь? Нигде ни запятых, ни точек не ставишь». Тогда я пишу ей следующее письмо, в котором и точки ставлю, и запятые, и все знаки препинания, как и положено. И пишу, значит: при чтении незнакомой девушки знаки препинания по местам шагом марш! И все: больше она не стала ни писать, да и я тоже перестал это делать.

И.В. Где для тебя были самые тяжелые бои?

А.Ш. Самые тяжелые бои проходили под Ржевом. Лично для меня именно эти самыми тяжелыми были бои. Я, как уже говорил, воевал в 13-м пограничном полку. Командовал всеми нами генерал-майор Зырянов. И майор Бекшенев тоже, значит, был нашим командиром. В окружении, хорошо, мы не были, этого дела как-то избежали. Ну мы же стояли или в первом эшелоне, или же — во втором. Станция Алексеевка, где мы в обороне стяли под Ржевом, сто раз из одних рук переходила в другие,и так - без конца. А сколько наших людей погибло во время контратак? Не меньше, наверное, чем за Сталинград. А не вспоминают почему-то эти события. Там, где проходила железная дорога эта самая, была самая настоящая мясорубка. Единственное, что я числился не в самой-то пехоте, а в снайперской группе. Вот поэтому и выжил. Выдавали нам сухарь в сутки. А потом как началась эта распутица...Это ж страшное дело! Вот ждешь эту сухарную тюрю. Солдат с термосом ползет, несет, а приносит одни крошки.


И.В. С минами как боролись?

А.Ш. Ну, например, я тебе могу рассказать, как мы с тыловыми минами боролись. Потом еще какие-то другие мины были. В общем, у нас имелись собаки, которые разыскивали их безукоризненно. Вот она подошла, села, и все, - если там мина где-то находится, то дальше она не пойдет. Были, короче говоря, у минеров этих минерные собаки. И тоже, кроме того, имелись еще собаки, которые ходили под танки голодными и их взрывали. Да они выскакивали целыми партиями, когда танки шли немецкие. Вот это была бойня. Это я сам лично видел. Ты веришь ли нет, она еле-еле бежит, у нее висит эта чертова уйма этих взрывчатых веществ. Она только сунулась под танк - и готова. И танк разрывался на мелкие кусочки. А в начале войны-то ведь стали то не было ни хрена. И специальные были полковые собаки. Нигде не пишут про это почему-то. Вот они взрывчатку, тол, носили и все это дело взрывали. Собаки чувствовали же все. А потом против наших собак немцы что-то другое немцы придумали. И тогда получалось, что и наша собака все равно идет, и миноискатель ничего не берет.

И.В. В атаку приходилось ходить?

А.Ш. Вот есть, значит, такой совхоз Неелово в Калининской области. Там мы подымались в атаку. Это случилось после того, когда, как сейчас помню, Ржев мы заняли уже и перед нами встал этот очень крепкий укрепленный район. Там этот совхоз практически на границе Смоленска стоял. Так это, конечно, был крупнейший населенный пункт. И там мне, значит, в первый раз в атаку пришлось ходить. Но у нас 13-й погранполк был. Мы на самом самом главном участке, по сути дела, находились. И когда мы вышли в атаку, там впереди нас штрафники вперед подымались. Так что мы вместе со штрафниками шли. Короче говоря, вместе с ними были.

И.В. А ощущения какие испытывали?

А.Ш. Вот я честно тебе скажу по себе - пацан ничего не соображал. Вот «ура» закричали. Впереди - старший лейтенант, в общем, идет. Или помкомзвода. Конечно, страх одолевал. Все думалось: ой, как бы мне спрятаться, ой, как бы мне смерть миновать. Понимаешь, силенки у тебя маловато было, чтоб сходиться. Вот стреляешь, автомат - в пузо ставишь, как нажал на гашетку, как пошел... Потом смотришь - диск пустой. Отстегиваешь, раз - и опять. Страх был, конечно, не без этого.

И.В. Как ты относился к пленным немцам? Не было ли к ним жалости?

А.Ш. Ты знаешь, в то время и не до этого было, честно говоря. Жалость, конечно, была, когда приносили с поля боя раненых, но - уже беспомощных. А что касается моего непосредственного отношения к немцам... Ты знаешь, больно вели они себя погано, когда даже в плен попадали. Мне, как снайперу, нравилось стрелять по немцам. Но такого, чтоб в упор стрелять в него, когда он пленный, не случалось.

И.В. А в чем проявлялось их плохое поведение в плену?

А.Ш. Поведение как проявлялось? Они, знаешь, выскомерничать начинали. А куда там высокомерничать, когда ему уже никуда практически не было деться, он — все, уже в плену. Но к нам приезжала специальная группа, которая пленных забирала. Ведь было сколько угодно случаев, когда наши им морды побивали. Даже чрезмерно,я бы сказал. Вот выходят они из леса с поднятыми руками, а наши начинают издеваться над ними. Это ж не дело!!! За это ж наказывали у нас. А он все равно говорит, к примеру: «А он моего брата, гад, убил, он все растерзал». Берет, и очередь из автомата - вжих. Потом такие дела стали пресекать. А то эта расправа никуда не годится такая!!! И сколько было таких случаев. И мы как пограничники ощущали со стороны эркаковцев эти действия.

И.В. Когда шли под Смоленской области, по Белоруссии, заходили ли в дома погреться?

А.Ш. Так там же землянки стояли. В этих местах, знаешь, все уже разрушено было и одни только трубы торчали. А в смоленской области вообще ничего не было.

И.В. А беженцы попадались?

А.Ш. Ой, сколько их бежало всяких разных!!! Ведь когда немцы угоняли их на принудительные работы, они потом эти оставляли деревни, до куда их довозили, и уже бежали к себе на родину. А которые не бежали... Они, короче говоря, брали их к себе в рабство, оставляли у себя как рабами, - и в Литве, и в Германии. А когда мы пришли освобождать, тогда они от этих работодателей, к которым были прикреплены, сразу пачками шли. Скот гнали из Германии тоже, который немцы забирали. Вот мы идем по дороге и видим, что идут женщины какие-то. И уже такие мужички с ними - хлюпчики. Они вот все время с этим скотом шли. С ними можно было пообщаться. Они уже считались как освобожденные. Особенно — женщины рады были нас видеть. Они как увидели нас, говорят: «Ой, как мы вас ждали, ой, как мы вас любим». А мы идем, у нас — вещмешок, и автомат - через плечо.

И.В. А вшивость была на фронте?

А.Ш. Лучше не порти мне этим аппетит!!! Полным полно этого добра хватало нам. Бывает, на приклад их возьму, и дальше, значит, иду. Потом вшивобойка приедет. А вшивобойки в виде бункеров таких на колесах приходили к нам. Помню, приехали бункерные автомобили, которые чурками топились. Их приспособили как санобрабатывающие машины против вшей. Это в Литве дело было. На улице — холодно, уже ледок пошел. Выходит шоферюга и говорит: «Давайте выгоним вшивость. Надо обработку сделать!!!» Мы положили свое обмундирование в кузов и стоим голые в одних сапогах. Нас восемь таких человек оказалось. И это загорелось все, и мы остались зимой фактически без одежды. Но потом выкрутились как-то.

И.В. Спали как на фронте?

А.Ш. С этим у нас было так. Мы когда с обороны уходили, через четыре часа нам, значит, приходила смена. Тогда, значит, идем в землянку, спускаемся, там — нары, солома. Мы — хлобысть, все это снимаем с себя. Ведь особенно в мокрое время без этого никак не обойтись. Боже ты мой!!! Мы по пояс в воде стояли, вот в деревне Починок когда располагались. А почему так получалось? Потому что очень половодье сильно разливалось, и туда, в эти окопы, значит, все стекало. А наша оборона была как раз под этим подо всем. И заставляли заходить туда. И никуда ты не денешься. Хочешь свою морду сохранить - заходи в воду. А не хочешь, подымайся -и лежи. А тебя в это время там и шлепнут, ведь и стреляют, и гранатами и минами шпарят. Они шпарили то по нам почему? Потому что знали, что у русских оборона залита этими стоками воды. Но спали после обороны, спали...


И.В. Одевали вас как?

А.Ш. Ну мы, например, полушубки меняли только на Курилах. Да, было такое дело, что там нам выдали полушубки, но — только, правда, овчинные. Они были обтянуты, короче говоря, не брезентом. А сапоги были кирзовые: тонкая такая кирзуха. Бывает, мы оденем эти полушубки, а тут, как назло, дожди. Снег — мокрый. И сразу — мороз после этого. Если про обмундирование наше говорить, то памятным событием стало для нас введение погон в 1943-м году. Сразу в полку пошел такой разговор: «Все, ребята, будут погоны. Петлицы теперь мы снимаем». Ну и рисунки всего этого нам там преподносить начали. Думаем: «О, как хорошо-то! И гимнастерки будут». Уже воротнички стали другими. Ну и мы стали менять воротнички какое-то время, лычки пришивать на погоны. Вот, мол, тебе — младший сержант! Кстати, кирзовые свои фронтовые сапоги я хранил после своей службы. Но они остались у меня в Омске.

И.В. Трофеи брали?

А.Ш. Из трофеев мы брали у немцев только носки. К ним надо было привыкнуть. Еду не брали. Были случаи. Вот заставишь его: ну ка вот поешь. А тушенка у нас все время была американская. Кроме того, получали мы говядину, свинину, макароны такие большие, яичный порошок. Все — от американцев. Вот на Курилах, я точно помню, яичный порошок был — нам его привозили. Потом — песок, сахар — вот этот, значит, булыжник. И еще хочу сказать, что цинга страшная была на Курилах. Мы же на всем сухом жили. Картошка — сухая, макароны - сухие. Чеснок, головка, вернее, его, стоила 50 рублей. И даже не головка, а один зубочек. В рот положишь, десна натрешь, так хоть этим как-то свои зубы сохранишь.

И.В. Как кормили?

А.Ш. Самое голодное время для нас было в 1942-м году. Тогда нам, представь только себе, сухарь в сутки выдавали, и больше - ничего. И пока с самолета не стали бросать нам на траншею пайки такие сухие, мы на таком положении и находились. А сухой паек — это что? Там и концентраты, и гречка. А так примерно месяц нам выдавали всего один сухарь в сутки. Это было по весне ближе.

И.В. Задержки с питанием происходили?

А.Ш. Ой, сколько хочешь!!! Я говорю, что сухарь в сутки давали нам, вот тебе и вся задержка. И как мы выживали? Гнилую картошку, например, ели. Животными питаться мы уж не могли. Ведь в то время творилось следующее. Проходишь через деревню — она вся сожженная. Если немцы прошли, то это значит — весь наш скот они угнали к себе в Германию. Так что животных не встречалось нам. Так было и в Белоруссии, и в Смоленской области.

И.В. 100 грамм выдавали?

А.Ш. Нам только водку давали. Ну когда шло наступление, выдавали 40 грамм спирту каждый раз перед обедом. Потом на Курилах выдавали спирт, хотя войны уже не было. Вот ни хрена я не спился ведь из-за этого. А был у нас такой Костя Бучилин.Так тот к этому делу пристрастился. Вася Кропачев — тоже. Я-то не всегда пил. Я делал как? Вот когда ты не будешь, и ты не будешь, и ты — тоже, значит, не будешь, я выливал все это в кружку, выпивал и шел спать ложиться. Ведь мне в наряд не идти! И 42 грамма спирту я так выпивал, или — 100 грамм водки. Ну и обменивались этим делом. Вот не пьем, я наливаю, откладываю понемногу в фляжку свою. Если идем на четверо суток куда-нибудь, особенно — в пургу, так это обязательно пригодится. Ведь приходилось и растирать, и все, что захочешь делать. Помню, на праздник майор Бекшенев всегда говорил: «Дать по 100 грамм спирту!» А спирт был натуральный, идентификат ленинградский. Но я старался не увлекаться этим делом, только для сна: раз, опрокинул, запил, и - все.

И.В. Штрафников приходилось встречать?

А.Ш. Так с нашей обороной они практически рядом находились. Командовал ими разжалованный офицер, хотя полагалось это делать кадровым. Но, видимо, командование ему дало на это разрешение, сказало: мол, ты будешь неофициально командиром над штрафниками. Они вот такие замечательные были парни!!! Им, конечно, тяжело приходилось. Нам хоть с обороны термоса приносили и кормили. А им когда принесут и когда их к вечеру накормят? Помню, они все говорили: «Ну вы, ребята, давайте за нами». А какой там нам идти было за ними? Они здесь рядом стоят, идут вперед, а мы за ними — метров за 300 или 500. Они еще нас, как сейчас помню, все просили: «Знаете что, ребята? Мы пойдем. Может, команду дадут, чтоб по нам вы стреляли. Мы ж негодные люди. Так вы откройте очередь». Никто этого у нас не делал. Вот в таком они находились положении. Они были штрафники, и никто их не признавал. Мы с ними общались. И за это нам, кстати говоря, попадало. Бывает, ходим по обороне, прижмемся друг к дружке, общаемся. А тут один осведомитель с ОКР СМЕРШ бегал по обороне. Откуда был он, этот конь заводной? Но он все показывал себя, все следил за тем, какую мы связт со штрафниками поддерживаем, все время ходил, бегал. И как-то распознал про наш разговор. Ребята наши чего-то попрятались после этого. А в то время, знаешь, существовали полевые суды. Мы ни черта не находили слов, чтоб можно было бы такую жестокость оправдать. И каждый мог отыграться на этих штрафниках. Вот подошел ты, поздоровался, обнялся с штрафником или что-то такое сделал, а тебя этот гаденыш увидел, - все, всему штабу об этом становилось известно. Приходят, спрашивают: «Шишканов, ты чего там штрафнику передавал?» Я говорю: «Ничего я не передавал. Чего я могу передавать?» «Нам передали, что ты диск автоматный передал». Я отвечаю: «Вы что? У меня были два диска, так они так и есть». «Они у тебя пустые». Я открываю: раз, щелк. Говорю: «Смотри, еб, откуда?» Уже материться стали. «Значит, это провокация», - говорит. Такой вот все ходил у нас осведомитель.

Так что мы, наш 13-й пограничный полк, со штрафниками рядом располагались. Это было под Смоленском. Короче говоря, рядом стояли наш батальон и ихний. Командовал ими, как я уже тебе сказал, бывший полковник, который с тюрьмы возвратился. Да там все тюремщики служили, которые по прошлым своим делам за антисоветскую пропаганду когда-то сидели. Командовал ими кадровый, но — тоже штрафник. Одно время, я говорил, нам запретили с ними общаться. Но мы все равно общались. Ведь рядом траншеи, рядом окопы были. Надо сказать, кормили их отвратительно. У нас все-таки с питанием было лучше. И отношение к этим штрафникам было поганое. Но, правда, если он искупил свою вину, ранили его, допустим, его тогда отправляли в госпиталь и он после этого, считай, свободным человеком становился. Его в любой взвод, в любую армию могли взять. В штрафники его уже больше не направляли. Такое было! А этому бывшему полковнику, который ими команндовал, мы завидовали даже. Он был стройный, боевой мужик, всегда подтянутый, смелый. А за этими штрфаниками стоял уже обычный батальон. И если после того, как этот полковник сводил штрфаников в атаку, среди них оставался кто живой, он в обычную часть попадал.

И.В. А воровства не было?

А.Ш. Понимаешь ли, в чем дело? Там блатовство отошло в сторону. А песни они, конечно, пели блатные. У них и гармошки имелись. У них все было. Снабжали их в основном патронами и автоматами, когда, значит, они шли в наступление. Но редко когда выдавали им магазины, чаще всего - просто патроны. Потом некоторых реабилитировали, если они искупали свою вину перед Родиной. А некоторые оставались, лежали на земле, их убитых много попадалось, вот и все, и так далее. В атаку они шлибез ремней. Да и с магазинами редко ходили. Ведт их надо было где-то держать! Вот выдавали, к примеру, автоматчику два магазина. Так у него один где-то там находится, а другой на поясе висит. Так они его обычно, бывает, или в штаны засунут сюда, или — так, под гимнастерку. Но, кстати говоря, у некоторых из них даже и гимнастерок не было. Но потом все ходить нормально начали, потому что их одевать стали.


И.В. Что о командирах можешь сказать?

А.Ш. Ну вот, например, Сметанин был командиром нашего полка во время войны. Очень добрый. Но добрый в каком смысле, понимаешь ли, человек? На Северо-Курильске, видишь ли, у него там штаб находился. А так-то, в общем, как о человеке о нем я могу сказать, что командир он был отличный. Он служил в погранвойсках с самого начала. Вежливый, на Курилах очень часто приезжал к нам в комендатуру. Он какую-то награду, кстати, вручал мне. А Бекшенев, майор, был командиром батальона, а потом начальником комендатуры. А комендатура у нас одна была — бухта Сурибаче.

С ним, с этим Бекшеневым, одна трагическая и вместе с тем забавная история приключилась во время войны. Значит, когда наши войска город Найденбург освободили, он на одной местной немке решил жениться. Но для того, чтобы ему это сделать, требовалось специальное разрешение. И он довез ее до Москвы — до министерства пограничных войск, до какого-то там штаба, чтобы разрешили ему ее на Курилы через границу вывезти. Вот он все хлопотал да хлопотал о ней. А был у нас гармонистом такой старшина Дроздов. Он с тремя нашими ребятами пошел на границу. Понимаешь, в чем дело? В этом месте, которое располагалось за 10 километров за рыбокомбинатом, текла быстрая речка, там был нерест, и рыба всегда туда шла: там, скажем, горбуша, лосось. И что ты думаешь? Вот они пошли пешком до границы — до, значит, мыса Васильева. А добираться до этого мыса, до этого японского, значит, берега, — это ж страшное дело! Там как раз, на мысе этом, застава стояла. Мне там как раз операцию там делали и грыжу вырезали. И что ты думаешь? Вот там самое страшное случилось. Дроздов ушел туда с этой немкой Бекшенева и там с ней съякшался. А мы-то тоже дуда направлялись. Но не дошли немножко. А Бекшенев нам еще сказал: «Мужики, я пошел, а вы оставайтесь. Я дам вам сигнал, когда идти». Ушел. Прибегает Бекшенев, значит, в комендатуру и застает свою жену и Дроздова голыми. Мы смотрим: час нет, два — нет, три — нет. Радиостанция что-то не отвечает. А Бучилин как раз нес эту самую радиостанцию. Ну и в результате оказалось, что Бекшенев устроил там шабаш. И он под пистолетом ее держал голую.

А ведь прошло много времени,прежде чем комендатура пропустила эту немку через жилье и так далее. А потом как раз на материк мимо шел корабль «Сибирь». Но он заходить к нам на берег не мог, так как мелко было. Причал наш предназначался для катеров все-таки, а не для больших кораблей. Так этот корабль встал на рейде, на хорошей глубине — километра за три-четыре. И вот Бекшенев ее туда на этот корабль и отвез. К тому времени часть наших ребят стала демобилизовываться, их тоже повезли. А ей он сказал: «Иди и гуляй!» И Дроздову — то же самое. Он уехал. Но довез до Владивостока и там бросил ее. Она стала проституткой. Больше я о ней ничего не знаю.

А так-то Бекшенев был хороший мужик, мировой. Он, во-первых, никого из солдат никогда не обидит. Даже если ты его и подвел. А как подвел? Вот уходим мы на границу и где-то, значит, расположились, и связь прекратилась, так как спим. А у нас РМБ была такая маленькая радиостанция. Ну нам хватало. Он начал вызов давать, а мы — без ответа оставляем, все спим. Приходим туда. Он ругать не ругал нас за это, но сказал: «Ребят, вы, наверное, на губу захотели?» «Да нет», - говорим. «А что ж вы, сволочи, не отвечаете?» - спрашивает он нас. Вот такой был командир майор Бекшенев.

И.В. О таком явлении, как ППЖ, что можешь сказать?

А.Ш. Знаешь, когда я, бывает, увижу, как какая-нибудь баба выпендривается, пятое-десятое, на фронте, думаю: да я ж знаю, сука, что ты под первого же офицера и ляжешь. Почему? Потому что, скажем, аттестат ей нужен. Вот она забеременеет и этот офицер, от которого она родит, вышлет ей свой аттестат. А она, значит, на этот аттестат там в тылу и живет. В нашем, например, батальоне служили две радистки. Одна из этих радисток такая хорошая была, как сейчас помню, фамилия ее была Надя К. И вот с ней, значит, произошел следующий случай. Я тогда стоял на посту и охранял радиостанцию. Я как-то вышел из землянки. Смотрю — они все на радиостанции. Если они бегают ссать, мы вокруг радиостанции ходим все. Радиостанции были треххвостные, размещались в кузове грузовика. Кузов, помню, большой там был. Радиостанции эти - марки РСБ. И вот она, эта К., на ключе работала радисткой. Вернее, это не ключ, и вибратор был. А к ней, к этой Наде, все бегал командир взвода С. Ну а мы эту радиостанцию охраняли: передовые части ушли, а наш батальон как бы на отдых остановился и занимался вот такими вот вопросами. В общем, поменялись мы местами с передовыми частями, короче говоря. И вот, стою я на посту и вдруг слышу, как все стало ходить ходуном. Я открываю дверь, смотрю: он голый на ней. Говорю: «А ну марш отсюда!» Он подымается — и ко мне. «Иди штаны одень, - говорю, - а то уложу сейчас». Ну он оделся и ушел. Потом выходит ко мне она и спрашивает: «А как тебя звать?» «Алексей». «Ты никому не говори, смотри, про это, - говорит она мне. - У него все нормально, мы с ним по-дружески, по-товарищески это сделали. Не подумай, что изнасиловал». Говорю: «Это дело ваше. Только не в это время. Запрещено все делать-то. Вернее, не то, чтобы запрещено, а на каком основании на радиостанцию кто-то пошел? Ему нельзя здесь появляться». А тогда было такое особое положение: кроме начальника связи никто не имел права на радиостанцию заходить. Мы все это знали. Когда же ты идешь на охрану, тебе же специально инструктаж дают.: никто из посторонних не имеет права заходить на радиостанцию, только радисты, только они, значит, имеют допуск к радиостанции. Этот командир взвода, правда, испугался потом. Приходит на другой день ко мне и спрашивает: «Как тебя звать?» «Алексей». «Ты уж никому не говори, что я на радиостанции был». Я говорю: «Ладно, нашел время». «Ну так случилось». Я говорю: «Ай, ну ладно. Я молчу и ты». А вообще эти бабы всякие бывали на фронте... И в иной раз вспомню, как и что делалось!

Но, конечно, не все женщины такими оказывались на фронте. Вот, например, служила у нас, как сейчас помню, Фрося Капышева, которую все звали у нас Капа. Она не то автоматчицей, не то пулеметчицей воевала. Так она и противотанковое ружье носила, и автоматы помогала солдатам таскать. Была, короче говоря, самая такая настоящая труженица. Солдатам она, конечно, очень сильно помогала. Вот мы же выдыхаемся. Так она,бывает, подойдет, скажет: «Ой, Лешка, дай твой автомат». И берет. У нее какого орудия только не понавешано! И она как лошадь здоровая идет, значит. Что самое интересное: у нее случалось такого, чтобы с кем-то контакт или скандал случился. Она, наоборот, всем помогала. Особенно если плохо почувствуешь себя: например,мозоль набьешь себе в кирзовых-то сапогах. А что касается личных отношений, то она никого к себе не подпускала. Что ты! Это женщина такая была! Кстати, очень строго вела себя и по отношению лично к себе. Может, кто-то у нее и был. Но откуда я знать мог это? Да навряд ли. Она не такая уж интересная была, не красавица, да и в годах. Но она нас, конечно, очень сильно выручала. Вот мы уже идем, задыхаемся, уже устали, гимнастерки все мокрые, сами все - мокрые, в сапогах уже все хлюпает все от поту, и тут вдруг, значит, объявляют, — привал. Вот она всех обойдет, сапоги у каждого снимет. Знаешь, такая очень услужливая женщина была. Она и ко мне неплохо относилась. «Лешка, Лешк, - в иной раз скажет, - давай, давай свой автомат». Я говорю: «Нет, автомат я тебе не дам». А кто то уже без сил, она у того забирала на хрен автомат.


И.В. Бывало ли такое, что из части женщины по беременности выбывали?

А.Ш. Знаешь, как-то я не замечал этого, мне это, как говориться, шло и ехало. Говорили, правда, мне про такое дело там мужики. Но мы и не видели их, тех, кто таких женщин отправлял. Мы узнавали об этом только так. Смотришь: нет такой-то той медсестры, а другая, понимаешь, пришла. Или какая-то, понимаешь, просто выбыла. Разведчиков баб, правда, не было: среди них женщин - никого. А медсестры часто менялись. У нас на четыре отделения, как сейчас помню, две медсестры полагалось.

И.В. В Германии изнасилования были?

А.Ш. Такое, к сожалению, тоже было. Особенно - когда места дислокации меняли. Ведь мы когда прочесываем хутора немецкие, солдат же видит, что девушка красивая. Вот он в сарай ее заведет, шлепнет как-то по голове и изнасилует. Одного такого насильника расстреляли прямо на наших глазах. А дело было как? Мы, передовые части, тогда к Кенигсбергу подходили. А были же такие солдаты, которые от части, от взвода даже отставали и ходили как сами по себе. Их уже фактически вычеркнули из списков всех. И вот в Литве они ходили по хуторам. Жрать-то надо было что-то! Вот они и отправились по деревням сшибачить. И вот мы как-то зашли к какому-то крупному помещику. У него там и хлев, и скотина крупная, и чего душе угодно. Сам он оказался божественным верующим человеком. У него, конечно, и рабочие были, которых с России привезли и они как у кулака у него трудились. Ну а потом пришли наши воинские части. Солдаты живых женщин не видели. Тут у этого помещика девка какая-то ходит молодая. Один наш солдат, зараза, затащил в сарай и изнасиловал ее. Да так и прилип к ней. Боженька его освободил. И комбат этого солдата тут же на наших глазах и расстрелял. За мародерство! А ее этот отец, помещик, убил. Прямо в присутствии всех!!! Им же стыдно было за то, что они верующие, и у них девка так влипла. А оружия у них полно было. Немцы наградили их этим добром, когда отступали. Автоматы и пулеметы они оставляли прямо на месте, не брали, короче говоря, с собой. Такое, конечно, было сплошь и рядом. Наши солдаты из передовых частей когда шли, то заходили на хутора, там пили, гуляли, жрали. Потом эти передовики шли опять на передовую. Помню, как-то один солдат тоже попался нам. Мы идем в Марышево по шоссе, а в канаве скрещился наш придурок. И наш командир батальона вытащил пистолет и тут же расстрелял его к е...ене матери. А девочка убежала. Ну отпоили, конечно, ее. Медсестра, медврач, что то дала ей, что отпустило ее. Или еще, к примеру, случай такой. Начальником связи был у нас такой Каштанов. Мы, значит, пошли, а он остался на хуторе. И приходит потом вдруг он в нашу казарму. Ну не казарма, конечно, это была, а что-то типа землянки такой. Ну, правда, у землянки верх такой был открытенький. День, два, - что-то молчит Каштанов. Потом говорит: «Что то у меня с конца капает!» Ну мужики у нас опытные были. Говорят: «Ээ-э, товарищ старший лейтенант! Елки палки, где ты был?» А у нас же был врач. Он так следом с сумкой и ходил за нами. Говорит: «Каштанов, ты триппер схватил». А тот испугался. Он же не знал, что такое триппер. Давай его лечить, промывание делать. Орет, гад. Больше с тех пор, чтоб он пошел куда то к немкам, не было, - он больше никуда не ходил. У него все это заглушили, с ним стало все нормально, все обошлось.

Интервью и лит.обработка: И. Вершинин

С наградными листами ветерана можно ознакомиться на следующих страницах.


Наградные листы

(из базы данных podvignaroda.ru).

Награжден орденом Отечественной войны II степени в честь 40-летия Победы. № наградного документа 181.